Дело о ядах (ЛП) - Торли Эдди

И не только матери.

Теплые карие глаза Гриса преследуют меня в очках, лежащих на столе. Его кривая улыбка сияет в каждом флаконе. Я слышу его смех в чреве каждого котла. Слеза скатывается по моей щеке, и когда я вытираю ее, я отшатываюсь от металлического запаха крови.

Его крови.

Агония разрывает меня, как когти дымовых зверей. Он принял кинжал за меня. И он дал мне средство убить маму. Хотя я обманула его, осудила и сказала так много ужасных вещей.

— Прости, — шепчу я. — Прости меня.

После Гриса — моя сестра. Маргарита не боролась, когда ее задержали и отправили в Шатле. Она даже не подняла глаз, чтобы попрощаться. Последнее, что я помню о ней, — это ее взгляд со стеклянными глазами, когда она склонялась над трупом матери.

Возможно, мы отбили город, но небольшая часть меня все равно чувствует себя побежденной.

Моей семьи больше нет.

Голос отца тут же звучит у моего уха. Я почти чувствую шепот его дыхания.

«Я всегда с тобой. И я еще никогда так не гордился».

Дверь со щелчком открывается, и сквозь пыль и тьму появляется прекрасное, залитое лунным светом лицо Йоссе. Несмотря на тени, я могу сказать, что его кожа сияет золотом, а не испачкана болезнью Лесажа, и он стоит, высокий и сильный, как статуи в Тюильри. Он щурится, разглядывая магазин, и когда его крыжовниково-зеленые глаза падают на меня, тепло, свет и надежда пробегают по моему телу.

Он жив. Он пришел за мной.

— Я так и знал, что найду тебя здесь, — говорит он, шагая по магазину. — Разве ты не знаешь, что невежливо исцелять кого-то и исчезать? Как я должен выразить свою благодарность? — он садится рядом со мной, и тени подчеркивают острые грани его щек. Его волосы падают на глаза, окрашенные в черный цвет в темноте. Он пристально смотрит на меня и одаривает меня озорной улыбкой, от которой мои пальцы ног поджимаются в ботинках. — Я хочу поблагодарить тебя за очень многое.

Я пытаюсь рассмеяться, но у меня перехватывает горло и больше похоже на насморк. Улыбка быстро соскальзывает с лица Йоссе, и его брови сдвигаются.

— Мира, ты плачешь?

— Нет, — я быстро вытираю глаза рваным рукавом.

— Что случилось? Ты ранена? — он берет меня за подбородок и проводит пальцами ниже моих ресниц. Затем он прижимает меня к своей груди, и его руки блуждают вверх и вниз по моим бокам, исследуя каждый дюйм меня.

Я обвиваю руками его пояс и сжимаю его тунику. Словно я — корабль, который раскачивают волны, а он — мой якорь.

— Я в порядке.

— Что тогда?

— Грис, — я пытаюсь сказать больше, но имя пронзает меня, открывает раны. После нескольких судорожных вдохов я тихонько добавляю. — Моя мама. Маргарита. Все это. Я знаю, что так должно было закончиться, но они все еще были моей семьей. Это все еще была единственная жизнь, которую я знала.

Йоссе сжимает меня сильнее, и его губы мягко, как перышко, касаются моего виска.

— Мы начнем новую жизнь, ты и я.

Несколько недель назад я бы посмеялась над невозможностью его предложения — бастард и отравитель. Но теперь это кажется единственной постоянной точкой на горизонте. Самая яркая путеводная звезда.

— И как будет выглядеть эта жизнь? — спрашиваю я.

Йоссе снова целует меня в висок, а затем в ухо, медленно и дразняще спускается по моей шее.

— Я буду будить тебя вот так каждое утро.

— Это было бы приемлемо, — с дрожью говорю я.

— Тогда я, очевидно, буду готовить, так как мы должны пользоваться моими умениями с кухни, — я смеюсь, и он продолжает. — После этого ты будешь остаток дня командовать мной в своей лаборатории, и я не буду жаловаться, потому что ты гениальна и красива, а наблюдать за твоей работой — все равно что наблюдать за мастером живописи.

— Я могу даже позволить тебе помочь, — говорю я. — И, конечно, я научу Франсуазу и Анну.

Йоссе напрягается и замолкает.

— Что случилось? Они ранены? Или им плохо?

— Людовик отправил их жить к тете, маркизе де Тьянж.

— Зачем?

— Он говорит, что мы не в состоянии растить маленьких девочек. Он дал мне другие обязанности.

Я приподнимаю бровь.

— Он попросил меня стать капитаном полиции.

— Йоссе, это чудесно! Ты не рад? — я трясу его за плечи, чтобы убрать серьезное выражение с его лица.

— Думаю, что буду, когда оправлюсь от шока. Я бы хотел увидеть сестер перед тем, как они ушли. Чтобы убедиться, что они в порядке. Что они знают, что я не отсылал их.

Я приподнимаюсь на коленях и прижимаюсь лбом к его лбу. Передаю ему свою силу, как он только что делал для меня.

— Они знают, что ты их любишь. И мы скоро к ним заглянем. Представь, как они будут восхищаться твоей офицерской формой. Они будут такими гордыми!

Он кивает и выдавливает слабую улыбку.

Я хватаюсь за стоячий воротник его камзола, забираюсь к нему на колени и целую его колючие щеки. Он проводит пальцем по моим губам, и по моей коже пробегают мурашки. Затем он повторяет движение губами. Я отвечаю на его поцелуй со свирепостью, которая вызывает у меня трепет, исследую линию его подбородка, его шею, нежную область за его ухом.

Йоссе стонет и поднимает меня на прилавок, задирает мое платье вше колен, и мои ноги обнимают его. Я ударяюсь локтем о галлипот, и мы смеемся друг другу в губы, когда он с грохотом падает на землю. Камфора парит в воздухе, осыпая нас пылью, но мы не отрываемся, даже чтобы дышать. Его руки скользят вверх по моему бедру, скользят по шее и нежно касаются моей груди, когда они упираются в остатки моего лифа.

— Мира? — выдыхает он. Его пальцы парят над шнурками.

Я отвечаю поцелуем, покусываю его нижнюю губу и провожу руками по его груди.

Он забирается на прилавок и нависает надо мной. Прижимается ко мне, шепчет то, от чего у меня горят щеки. Он целует меня в шею и веки, затем в плечо и сдвигает мое платье.

Когда мы разделяемся минуты или часы спустя, я прижимаюсь щекой к его груди, выдыхаю. Горе и неуверенность пытаются захватить меня, но я крепче сжимаю парня рядом с собой, и моя решимость крепчает, кожа становится прочнее, превращаясь в барьер, такой сильный, что даже память о матери не может его пробить.

* * *

В конце июня на Гревской площади разводят костер, как это принято на празднике Сен-Жан. Но я не иду. У меня нет желания танцевать вокруг ревущего пламени — не тогда, когда я знаю, что в огне моя сестра, а также Ла Трианон и другие ворожеи. Двадцать шесть членов Общества встретили свой конец этим утром, и их пепел окрашивает небо в зловещий оттенок охры и коричневого.

«Мы все сгорим на Гревской площади», — слова Ла Трианон эхом разносятся в моих мыслях, пока я работаю пестиком, измельчая листья вереска и веточки падуба.

«Не все из нас, Ла Трианон. Не я».

Людовик не случайно выбрал этот день для их казни — день солнечного саббата, день, который отмечают ведьмы и колдуны. Это предупреждение и обещание, хотя я одна остаюсь, чтобы услышать это.

Магазин шляп выглядят совсем не так, как несколько недель назад. Я вычистила все его уголки, и когда я повесила на дверь вывеску — «Аптека Ла Ви» — я ощущала себя невероятно гордой. Мое собственное место. С моими гримуарами, кувшинами и склянками.

С отцом и Грисом.

Иногда, если я веду себя очень тихо, я слышу, как отец задает вопросы в бурлящем котле. Когда я наклоняюсь, чтобы помешать галлипот, Грис убирает волосы с моего лица легким ветерком. И всегда — всегда — я храню очки Гриса на гвозде рядом с очагом, и потертые кожаные и грязные линзы наблюдают за мной и направляют меня.

Сразу после полудня, когда я наполовину закончила тоник от подагры, заказанный одним из торговцев рыбой, в дверь громко стучат. Йоссе проходит в магазин и прислоняется к прилавку. Его губы изгибает улыбка, когда он касается ремешка моих рабочих очков.

— Разве ты не привлекательна?

— Я работаю, — я отбиваюсь ложкой, но он умудряется поцеловать меня в щеку. Он выглядит неотразимо в форме офицера — черный камзол с золотыми эполетами, пуговицы сияют, рапира сверкает на боку. Его темные волосы собраны сзади, шляпа чуть наклонена на лбу. Он соперничал бы с Дегре в звании самого красивого офицера полиции в Париже.