Дело о ядах (ЛП) - Торли Эдди

Я не хочу быть бессердечным — я не хотел бы видеть наших маленьких союзников, скованных здесь, рядом со мной, — но я так рад, что девочки в безопасности, что падаю на колени.

Я умру, зная, что они живы — что у них еще есть шанс.

Я смотрю на Мирабель. Я не хочу этого, но мои глаза ищут ее. Она запрокидывает голову и радостно кричит.

Я хватаюсь за живот, наполовину смеясь, наполовину плача.

— Прекратите это! — кричит Маргарита нам.

— Вставай! — один из стражей бьет меня сапогом по бедру. Но боль не ощущается. Я покидаю тело от радости.

Мы с Мирабель продолжаем праздновать, в то время как Ла Вуазен и Лесаж выдавливают улыбки и пытаются вести себя так, будто это событие было ожидаемым. Но между сжатыми пальцами Лесажа прыгают искры, и Ла Вуазен буквально дрожит от ярости. Она сжимает кулаком плащ Фернанда и тянет его, и это может напоминать объятия людям внизу. Очень сильное объятие.

— Где они? — спрашивает она.

Фернанд бормочет что-то невнятное.

— Где. Они? — голос Ла Вуазен — убийственный шепот.

Грис отталкивает Фернанда локтем, преувеличенно взмахивает рукой и улыбается толпе, словно борется за свою долю благосклонности. Пока они вопят, он опускает голову и бормочет:

— Если бы мы знали их местонахождение, они были бы здесь. Эти маленькие негодяи устроили засаду.

— Дофин сказал, что канализация наверняка будет заполнена тараканами Общества, — вставляет Гаврил, — поэтому он поместил нас в туннели, чтобы истребить их. Что, я бы сказал, у нас получилось неплохо, — он злобно улыбается Грису и Фернанду, и именно тогда я замечаю, что кровь размазана по всему лицу Гриса, и ужасные брызги попали на его плащ. Фернанд тоже весь в крови, но его трудно разглядеть под его маской и черным костюмом. — Потребовалось двое и еще шестеро менее удачливых стражей, чтобы задержать только нас четверых, — хвастается черноволосый сирота.

Мои брови поднимаются так высоко и быстро, что практически спрыгивают с моего лица. Не потому, что сироты убили так много охранников — я видел, как они убивали гораздо хуже, — а потому, что Людовик организовал засаду. Он увел наших сестер и устроил так, чтобы на их месте ждали сироты.

Мирабель бросает на меня укоряющий взгляд, и я даже не могу притвориться раздраженным. Я бросился бы к ногам брата, целовал бы его пальцы с кольцами и даже припудрил бы его накрашенный парик.

Он спас моих девочек.

— Невероятно! — голос Ла Вуазен становится выше.

Лесаж бросается вперед и кладет ей уверенную руку на плечо.

— Здесь много глаз, любовь моя, — говорит он сквозь зубы. — Члены королевской семьи не могут уйти далеко, но я предлагаю нам разобраться с повстанцами, уже находящимися в нашем распоряжении, иначе будет бунт.

Как по команде, кто-то кидает на сцену репу. Крики удваиваются. Люди пришли за кровью, и, в отличие от Ла-Вуазен, им все равно, чья пролита, до тех пор, пока кто-то платит за уничтоженный урожай.

— Действуйте так, будто все идет по плану; у людей не будет причин думать иначе, — продолжает Лесаж. Грис и Фернанд тащат Гаврила и трех его товарищей на место рядом с нами. Сироты упираются и кричат, как упрямые ослы, пока Лесаж не поднимает потрескивающую руку. Все четверо вздрагивают, а один скулит, напоминая мне, насколько они юны. Мое сердце сжимается в груди; им не следует приносить такие жертвы. Я могу быть готов умереть за своих братьев и сестер, но я бы никогда не попросил их сделать то же самое.

Когда мы все выстраиваемся перед котлом Яда Змеи, Ла Вуазен делает глубокий вдох и возвращается к передней части платформы, чтобы обратиться к толпе.

— Вы хотите, чтобы их наказали? — кричит она.

Громогласный рев одобрения. Интересно, слышат ли Анна и Франсуаза, где бы они ни прятались?

«Не беспокойтесь обо мне, — хочу им сказать я. — Просто живите. Живите и будьте здоровы».

Я запрокидываю голову и смотрю на невыносимо веселое небо — облака белые и воздушные, как сахарная вата; теплый ветерок танцует в моих волосах. Я выдыхаю, будто задерживал дыхание всю жизнь, и с его помощью изгоняю каждый кусочек негодования, разочарования и несоответствия, пока я не очищусь — но я не опустошен. Я позволяю лучшим моментам и самым сладким воспоминаниям заполнить только что очищенные пространства: морщинистая ухмылка Ризенды и ощущение ее старых, иссохших рук, сжимающих мои щеки; эхо головокружительного смеха моих сестер и их маленькие руки, обвивающие мою шею; хитрая улыбка Дегре, скрытая под диковинным образом; и, наконец, опьяняющий запах шалфея и дыма Мирабель и ощущение ее мозолистых пальцев, скользящих между моими.

Я очень хочу дотянуться до этих пальцев, но холодные кандалы врезаются мне в запястья.

Придется ограничиться взглядом.

Я поворачиваюсь к Мирабель, она уже смотрит на меня, ее тёмные глаза горят бесстрашной решимостью. Она что-то говорит, но это подавляет оглушительный шум.

В любом случае слова излишни.

Я улыбаюсь и придвигаюсь чуть ближе, не сводя с нее взгляда. И она знает.

Что мне очень жаль.

Что я ее прощаю.

Что нет никого, с кем я бы предпочел стоять — ни при жизни, ни в смерти.

Шесть стражников поднимаются на платформу, собирают склянки с ядом Змеи и встают перед Мирабель, мной и сиротами. Они держат искрящуюся синюю жидкость в воздухе, чтобы публика могла ее увидеть.

Гаврил и его друзья кричат ​​на стражей и корчат рожи. Мы на расстоянии глотка от смерти, но у них нет ни капли раскаяния или страха.

Я расправляю плечи и смотрю на бушующую толпу, надеясь, что выгляжу наполовину таким же храбрым и вызывающим. Но когда Ла Вуазен поднимает руки, чтобы успокоить толпу, мне приходится крепко сжимать кулаки, чтобы скрыть дрожь.

— Пусть это будет предупреждением для любых других повстанцев, которые пытаются разрушить мир и поставить под угрозу добрых людей этого города, — кричит она. — Это будет ваш конец.

Ее рука движется вниз по быстрой дуге, как топор, и стражники опускают яд к нашим губам. Я делаю последний прерывистый вдох, когда теплые завитки пара щекочут мой нос. Затем напрягаю каждую мышцу. Жду, пока яд намочит мои губы. Жду, когда он начнет скручивать и царапать мои внутренности.

С платформы раздается жуткий крик.

Я полагаю, это либо Мирабель, либо одна из сирот — их страж протянул яд быстрее, и я прислоняюсь к собственному флакону, не желая быть последним. Не желая смотреть, как они страдают. Но крик раздается снова, и в углу моего зрения мелькает сине-зеленая вспышка. Молния врезается в центр толпы, и внезапно вся толпа кричит. Толкается. Бежит.

Мой страж поворачивается, и пузырек яда разбивается об эшафот с шипением.

Я смотрю направо, на ряд заключенных, и мы все стоим. Все смотрят на Лесажа, который падает на колени и выпускает очередную блуждающую стрелу дезинтегратора. Она врезается в резные фигуры Святой Анны на фасаде Собора Парижской Богоматери, и, когда дым рассеивается, я в ошеломленном замешательстве наблюдаю, как Фернанд вытаскивает окровавленный кинжал из спины колдуна.

Крик Маргариты такой громкий и пронзительный, что мне кажется, будто осколки стекла пронзают мои уши.

Лесаж падает вперед и кашляет брызгами крови. Он поднимает дрожащую руку, и потоки цветного дыма взрываются над головой, превращаясь в зубы, чешую и когти.

С яростным воем Ла Вуазен бросается к Лесажу. Грис наблюдает за ее приближением дикими и лихорадочными глазами. Прямо перед тем, как она достигает колдуна, он делает выпад. Его плечо врезается в живот Ла Вуазен, и они падают на платформу, кувыркаясь.

Стражи бросают нас и бегут к Ла Вуазен и Лесажу. Гаврил и сироты кричат, как черти, и бросаются в погоню. Как будто они этого ожидали. Они туго натягивают веревки между собой, которыми запутывают стражей и ставят им подножки.

«Уходи! Скорее!» — кричит мой разум, но, в отличие от сирот, я скован кандалами за запястья и лодыжки, и я все еще не понимаю, что вижу. Я смотрю на Мирабель, она в таком же шоке смотрит на меня.