Дело о ядах (ЛП) - Торли Эдди

Из-за угла Отель-Дьё поток работников и герцогов, торговцев рыбой и виконтов врывается на площадь во главе с Амелиной и маркизом де Сессаком. Они пробираются сквозь буйную толпу и прокладывают себе путь к эшафоту, выглядя как ангелы, потому что, кажется, они светятся.

Нет, блестят.

Из последних сил, Лесаж стреляет в них каскадом дезинтеграторов, но они все равно продвигаются вперед. Нетронутые. Не горят.

— Невозможно! — он задыхается.

Я смеюсь, потому что это, безусловно, возможно. Они покрыты порошком, который мы приготовили для посевов, и они подбрасывают его в воздух, пробиваясь сквозь толпу, покрывая как можно больше.

На платформе Ла Вуазен воет, Грис вырывает что-то из ее ладони и бросает Фернанду. Затем Грис перекатывается к передней части платформы за секунды до того, как гигантский черный дымовой зверь выдыхает поток огня именно туда, где он стоял. Фернанд перепрыгивает через Лесажа и мчится к нам. Маргарита пытается перехватить его, но он бьет ее по голове прикладом своего кинжала, а затем бросает его в грудь наступающему стражу. Не замедляясь, он размахивает мечом и вращается, чтобы парировать удар другого нападавшего.

Волосы колышутся у меня на шее, и мой рот открывается. Есть что-то странно знакомое в его движениях. То, как он делает выпады и уклонения, словно его несут на крыльях. Я знаю только одного человека, который сражается с такой грацией. Один человек, достаточно маленький и достаточно стройный, чтобы сойти за наемника. Когда меч стражника задевает маску Фернанда и срывает ее с его лица, я не удивляюсь, увидев, что это вовсе не Фернанд.

Людовик вонзает меч в живот стражнику, сбивает его с ног и останавливается перед нами. Сначала он отпускает Мирабель, затем подходит ко мне, поднимая взгляд и вставляя ключ в мои наручники.

— Тебе есть, что сказать мне, брат?

Я бессвязно лепечу, все еще не веря, что он здесь. Спасает меня. Это так абсурдно, что я смеюсь, когда с меня падают железные наручники.

— Я не вижу в этом ничего смешного, — огрызается он.

— Где девочки? — наконец-то говорю я.

— С Мари, в безопасности в замке маркиза де Сессака.

— Хорошо.

Людовик приподнимает светлую бровь.

— Ты хочешь сказать что-нибудь еще?

— Честно? Ты хочешь, чтобы я пресмыкался сейчас? — я указываю рукой на жуткую толпу.

Людовик скрещивает руки.

— Ладно. Спасибо, — я могу быть милостивым. Могу признать, что он мне был нужен — в этот раз. — Что же нам теперь делать?

— Пригнитесь! — кричит Мирабель. Мы падаем на доски, когти и огонь розового монстра проносятся над нами. Спина моей туники шипит, и я поворачиваюсь, чтобы потушить искры.

Людовик проводит рукавом по потному лицу и говорит, шумно дыша:

— Предлагаю тебе разобраться с монстрами. Или этим, — он указывает через платформу на вишнево-изумрудные накидки, окружающие Ла Вуазен. Она медленно поднимается от безжизненного тела Лесажа, крича и указывая в нашу сторону. — Я помогу Амелине и повстанцам добраться до платформы. Держите Ла Вуазен и ее охранников подальше до тех пор, — он вынимает кинжал из сапога, бросает его мне и идет к краю досок.

Толпа внизу вздымается огромным бурлящим водоворотом. А сверху монстры кружатся и носятся, выдыхая потоки огня и ревя от ярости, когда не попадают.

Людовик вдыхает. Прежде чем он прыгнет, я спотыкаюсь и хватаю его за плечо.

— Будь осторожен, — говорю я.

Он замирает, смотрит на мою руку и медленно возвращает жест. Ни один из нас не отшатывается. Я смотрю на его вспотевшее, залитое кровью лицо, и в моей груди возникает ощущение жжения. Чувство сродни гордости. Или уважению.

— Спасибо, брат, — я сжимаю его ладонь.

— Сейчас не время унижаться, Йоссе, — крошечная улыбка изгибает его губы, и прежде чем я могу придумать ответ, он издает боевой клич и ныряет в хаос.

Мы с Мирабель наблюдаем, как он исчезает в искрящейся дымке. Затем я беру ее за руку, и мы вместе поворачиваемся к ее матери.

27

МИРАБЕЛЬ

Дым монстров такой густой, что укутывает собор, скрывает все, кроме верхушек башен-близнецов. Мои глаза слезятся, легкие пылают, но мама словно радуется огню и жару. Она бросается сквозь дымку, крича мое имя. Не меньше десяти стражей из Общества окружают ее плотной стеной, еще десять поднимаются на эшафот. Я инстинктивно отступаю, но мои пятки свешиваются с края платформы.

«Мерде».

Йоссе сжимает мои пальцы.

— У тебя в платье не спрятан меч?

Я издаю смешок. Он должен звучать потрясенно, но звучит громко и с дрожью.

— Жаль. Ты всегда так подготовлена к использованию противоядий и лечебных средств, и Бог знает, что еще ты хранишь там, — он указывает на мое яркое пурпурное платье и улыбается. Я хочу поцеловать его за эту улыбку, за попытку снять напряжение с его черным юмором. — Ничего. Мы что-нибудь придумаем.

К сожалению, время для размышлений прошло.

Стражи матери устремляются к нам со всей свирепостью дымовых тварей Лесажа: их маски тянутся в стороны от лиц, как рога, их зубы скрежещут. Йоссе смотрит мне в глаза, и мы поворачиваемся, чтобы спрыгнуть с платформы, но внизу ждет еще одна группа стражников. Кончики их мечей торчат из дыма, как ростки из серой зимней земли.

Нам некуда идти. Нечем защищаться, кроме одного кинжала.

Страх сжимает мою грудь, когда мы разворачиваемся. Стражи приближаются. Йоссе подвигает меня за себя, и мое сердце переполняется нежностью, а затем разрывается на миллион зазубренных осколков. Он слаб от пыток Лесажа, его дыхание прерывается, и он с трудом стоит на ногах, но все же бросается вперед и рубит своим крошечным клинком.

— Назад!

Стражники со зловещим смехом бросаются в атаку. Один выбивает кинжал из руки Йоссе, а другой сбивает его с ног. Как только он падает на платформу, остальные стражники спускаются, как стая шакалов, терзающих, рвущихся и голодных.

Они собираются убить его.

Во мне загорается ярость. Меня толкает ужас. Я бросаюсь на полчища стражников, но кто-то другой настигает их первым. С другой стороны платформы Гаврил и его небольшая группа сирот бросают кинжалы и размахивают мечами, которые, должно быть, украли у мертвых. Я торжествующе кричу, но прежде чем я успеваю присоединиться к ним, яростные пальцы впиваются мне в бока и тянут. Я кричу и пинаюсь, пока меня тащат по платформе и бросают к ногам матери.

— Разберитесь с этим, — говорит она своим охранникам, показывая на Йоссе и сирот. — Я хочу поговорить наедине со своей дочерью, — меня охватывает дрожь, потому что я почти уверена, что ее слова закончатся тем, что я останусь мертвой на этих досках. — Ты довольна? — рявкает она на меня. — Лесаж мертв, город горит, а люди, которым мы поклялись служить, страдают.

Я поднимаюсь на локтях и смотрю в ее холодные темные глаза.

— Я рада, что все могут увидеть, какой ты монстр.

— Я — не монстр. Это делаешь ты, Мирабель!

— Не я убила королевский двор в Версале и уничтожила полицию Парижа. Не я отравила своих бывших союзников и всех аристократов, которые посмели выступить против Теневого Общества. Я не пыталась истребить торговцев рыбой или стереть поля, чтобы заставить людей слушаться.

Мама шагает ближе.

— Мне не нужно было бы идти на такие меры, если бы ты не обратила людей против меня. Порядок был почти восстановлен.

Я отклоняю голову и смеюсь.

— Восстания не прекратятся. Ты не можешь бросить половину королевства ради остальных. Это была глупость Короля-Солнце, но это и твоя ошибка. Ты презирала его, но совершила ту же ошибку.

Мама бьет меня по лицу. Отпечаток ее ладони болит на моей щеке, но я радуюсь боли. Я упиваюсь ею, смеюсь, и мама уже готова лопнуть.

— Хватит!

— Восстановить порядок можно, только объединив людей.

Теперь смеется мама.

— Аристократы никогда не объединятся с обычными людьми.

— Разве? — я указываю на толпу, где Людовик, Амелина и маркиз де Сессак вместе с аристократами, торговцами рыбой и прочими бьются с ее Теневым Обществом, приближаясь к эшафоту. — Мне они кажутся едиными.