Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

Не забудем и о том, что мы находимся в тринадцатом веке до нашей эры, когда Зевс, а также — с большим или меньшим успехом — Гермес, Аполлон, Посейдон то и дело впутывались в бесчисленные любовные приключения на Земле. Этнологи, по следам Фрейда, связывают это с осознанием роли оплодотворения, образованием патриархата, захватом ионийцами и ахейцами своей новой родины, сопровождавшимся, как правило, насилиями, и в первую очередь над жрицами предэллинских культов. Не вступая в дискуссию по существу, скажу: даже отвлекаясь от внутренних противоречий, таящихся в таком объяснении, даже соглашаясь считать, что память человечества позднее приблизила события незапамятной древ ности к обозримым границам — в «ракурсе» временной перспективы, — то есть к десятилетиям кануна Троянской войны, я все-таки не вижу необходимости в подобных псевдорационалистических толкованиях. Для нас гораздо существеннее подумать просто о том, что у каждого народа была эпоха, когда он видел своих богов лицом к лицу, беседовал с ними, как и они с ним, сидел с ними за одним столом и они тоже вкушали его пищу, когда боги нет-нет да и вступали в сожительство с дочерями человеческими. И от такой связи происходили незаурядные личности, как, например — уже напоследок,

— Иисус. Такое явление не объяснить просто «осознанием», от чего рождаются дети. Поэтому оставим в покое псевдорациональные, уводящие в сторону толкования, удовлетворимся самою реальностью!

То есть в нашем случае удовлетворимся тем фактом, что именно в это время — не так ли? — спартанская царица, эта провинциальная дамочка, несколько пренебрежительно третируемая в микенских кругах, стала вдруг распространять слухи, что несет яйца от самого Зевса. («Чисто гусыня!» — это не я говорю, это говорят про нее микенские дамы; и похоже, что их мнение разделяет сам Зевс, иначе с чего бы он являлся ей, как я уже упоминал, в образе лебедя?!) А теперь представим себе душевное состояние знатных микенок. Ведь «спартанская гусыня»-то полубогов высиживает, отпрысков Зевса!

В этой ситуации божественная природа Прометея, его происхождение от старшей ветви богов, несомненно, приобрели особое значение в кругу микенских дам. И многие из них — особенно же те, кто постоянно был озабочен поддержанием своего престижа, — также решили, что непременно произведут на свет полубогов. В виде ли яйца или как-то иначе, это дело десятое, но, коль скоро Прометей находится в Микенах, надо пользоваться случаем! Сколько было подобных дам и кто они были поименно, знать нам не дано. Да и вряд ли когда-либо это станет известно. Но типаж угадать можно. Почти несомненно, что среди них была Адмета, дочь Эврисфея. Можем мы угадать приблизительно и то, как пытались осуществить свои намерения эти дамы. Адмета, конечно же, прямо отправилась к Прометею под покровом ночи в сопровождении единственной наперсницы и, сбросив плащ, без проволочек возлегла с ним рядом. Адмета почитала себя редкостной красавицей, перед которой никто не способен устоять, да и вообще она привыкла властвовать. Примерно так же поступили и другие дворцовые дамы, решительно или стуча зубами от страха, бесстыдно или с девической сдержанностью. Одна вносила вдруг кубок с освежающим напитком, другая — немного сладостей: «Я ведь заметила, вы ничего не ели за ужином»; третья: «Что-то не спалось, вышла в коридор, вдруг слышу, вы вскрикнули…» И если Прометей говорил, что вовсе не кричал — да и что еще мог он сказать? — дама тотчас от игры переходила к делу.

Иная приглашала Прометея к себе. Причем в такой день, когда муж уезжал охотиться или осматривать имение. Она приглашала бесхитростного бога в дом и, в то время как он ожидал в приемном зале — мегароне, — вдруг влетала туда, едва одетая, с легким вскриком: «Иисусе, вы уже здесь, Прометей? А я было горничную хотела кликнуть, только что приняла ванну… Ай, не смотрите же, ах, ах, да где же эта девчонка…» И, грациозно перебегая по залу, нагибаясь, вытягиваясь на цыпочки, «искала» горничную, которую сама же услала прочь вместе со всеми домочадцами. И при этом, повторяю, была едва одета, а может, и вовсе не одета, тут уж все зависело от возраста дамы, достоинств ее фигуры и самооценки.

Иные брали стряпней — прежде всего хорошенько кормили Прометея.

Какая-нибудь — в обществе — задыхающимся шепотком объясняла Прометею на ухо, как необходима ему истинная духовная подруга. Или — как необходим духовный друг ей самой, ибо дружба — величайшее и столь редкое в наше время сокровище. Или — что зрелая женщина все же иное дело, чем все эти зеленые пустышки…

И что он — первый в ее жизни. Второй в ее жизни. Третий в ее жизни. (Больше не бывает.)

Не стану вдаваться далее в хитроумнейшие уловки микенских дам, старавшихся заманить Прометея в свои сети, — изобретательность женщин в этом отношении далеко превосходит фантазию любого писателя. В конце концов, четыре основных типа — напористый, молчаливо-кокетливый, кулинарный, психологизирующий — могут быть расцвечены бесчисленным количеством оттенков, обогащены великим множеством вариантов.

Одно представляется мне безусловным: все эти ухищрения вряд ли помогли знатным микенкам обзавестись наследниками-полубогами. Ибо в противном случае мы о том знали бы . Сыновей и дочерей богов память людская всегда держала на учете. Так, родись у Прометея сын, он обязательно оказался бы среди греческих воинов в Трое и добросовестный Гомер непременно обронил бы о нем словечко, пусть даже назвав не сыном Прометея, но сыном такого бога, которого можно с Прометеем спутать . Будь у Прометея дочь, под Троей сражался бы зять его и, как зять бога, был бы хоть где-то упомянут вышеназванным автором. Однако подобного упоминания нет!

Но вот и самое решающее доказательство: слава, как известно, дело счастья, удачи, но все же среди неисчислимых вариантов удачи мы видим несколько постоянных факторов: долголетие, талант, а также — и в нашем случае это особенно существенно — честолюбивая жена и наследники.

Отправная точка нашего исследования — парадоксальный факт: исчезновение Прометея из памяти народной, из преданий, не так ли? Он исчез, будучи богом, добрым богом, единственным по-настоящему добрым богом — величайшим благодетелем человечества.

Но мыслимо ли это, родись у какой-нибудь из честолюбивых микенских дам — неважно, какой именно, — от Прометея сын?! Да разве потерпела бы вдова, разве потерпел бы ею взращенный отпрыск, чтобы Прометея просто-напросто забыли?! Разве не «выбила» бы она храм для него, улицу какую-нибудь или площадь, даже город для увековечения Прометеева имени?! Не добилась бы установления ежегодного празднества, вечеров, посвященных Прометею, состязаний его имени?! И утверждаю: если бы хоть одной из микенских дам удалось с успехом завершить свое предприятие, имя Прометея сияло бы ярко, пусть бы и Зевс уже сошел в Аид, пусть вымер бы весь Олимп!

Прометей не был импотентом. Это несомненно, иначе мы это знали бы . Даже ЮНЕСКО уделяет импотенции большое внимание, древний же мир — тем паче. Мы знали бы это хотя бы в форме иносказания: «За время пребывания в неволе Прометей ослеп».

Поэтому чего не было, того не было. Но и слишком инициативным — как говорится, завзятым сластолюбцем — Прометей не был тоже. Ведь и эту породу предание заботливо хранит в памяти. Деяния, ими совершенные и не совершенные, остаются вечно юной темой литературы, которая без конца их перерабатывает, дабы, развлекаясь, люди совершенствовались, дабы утонченней становилась их нравственность, обогащалась душа. Прометей не был завзятым сластолюбцем, поскольку мы ничего об этом не знаем. Прометей был всего-навсего таков, каково большинство из нас, стареющих мужчин. Он покорял женщину, когда не мог отвертеться, и вступал с нею в связь, если не находил сгоряча подходящего алиби. Но наследника у него не было. По крайней мере от честолюбивой и знатной микенской дамы.

А теперь я вернусь к сути наших размышлений: даже представить себе невозможно, не правда ли, чтобы микенские дамы, увидя цепь Прометея, тотчас не загорелись: «Ах, какой apart [43] браслет мог бы получиться из единственного звенышка этой цепи!» Когда же Прометей смастерил шлем Гераклу, а потом еще и арфу, тут, мне кажется, даже мужья не стали препятствовать женам от раздумий перейти к действиям. Да, тут уж микенские красавицы поднялись, вероятно, все как одна.

Примем еще во внимание, что хотя в те времена к супружеской верности относились не более легкомысленно, чем теперь, но зато неверность, если она и становилась всем известна, не считалась таким преступлением, как сейчас. Будь у меня склонность к неточным формулировкам, я сказал бы: верность и неверность они понимали иначе, чем мы. Но, желая быть точным, скажу: они понимали верность и неверность так же, как мы, просто тогдашние обычаи позволяли им не отрицать это так пылко, как отрицаем мы. Пенелопа — вечный образец женской верности, не так ли? А между тем общеизвестно, что Пенелопа во время двадцатилетнего отсутствия Одиссея весьма бурно развлекалась с целой армией женихов. И только на одно не давала согласия: объявить Одиссея мертвым. Между тем их брак не был браком по любви. С ее стороны он был вынужденным, со стороны же Одиссея это был брак по расчету. Причем Одиссею выпал двойной выигрыш: во-первых, он получал в жены фанатическую поклонницу Зевса, а это значило, что она признает единобрачие и безусловное подчинение мужу, а во-вторых, сам без роду-племени, он сразу обзаводился хорошим родством. Но мало того — на другой же день после свадьбы Одиссей, попирая обычай, насильно увез Пенелопу в Итаку. И, как указывают некоторые источники, проделал это весьма грубо.