Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

Продолжать ли? Вспомнить ли о том, как высказывался Прометей о войне? «Кто возьмет в руки меч, тот сам может быть сражен им. Кто хочет раздобыть рабов, рискует сам попасть в рабство. Кто жаждет победы, может сам оказаться побежденным». Вот тебе и пророчество!

А что говорил он о рабах? «Так вот же они, излишки рабочей силы, незачем ради этого отправляться за море!» Сразу видно, что не доводилось ему иметь дело с дикарями в свиных шкурах!

Или о «вонючих сидонцах»: «А вы поступайте, как они!» Ну и ну, тогда уж надежнее пиратство.

Высказывался он, разумеется, совсем не категорически. Просто задавал вопросы: «А у них разве нет оружия?.. Ну, а если он захватит тебя в рабство?.. А может, и вам поступать, как сидонцы?»

Да и вообще — уж эти его вопросы!

Ученые мужи, толкуя исчезновение Прометея, оперируют двумя терминами, и, по моему разумению, совершенно напрасно, ибо термины эти решительно ничего не объясняют. Они говорят: потому исчез Прометей, потому сохранились двенадцать олимпийцев, что двенадцать олимпийцев были богами полиса , тогда как Прометей — богом tekhne[41]. Я не стану сейчас отвлекаться и напоминать о том, что двенадцать олимпийцев тоже не все были богами полиса, то есть олицетворяли идею государственности, в особенности же не были таковыми сотни богов и божков помельче вокруг них, которые, однако, тоже сохранились. Нет, то, что произошло с Прометеем, произошло в Микенах. Там, где Прометей жил после освобождения. Именно в те самые десятилетия, перед Троянской войной.

Прометею рассказывали о наиболее животрепещущих, наиболее злободневных проблемах микенской политики. И просили пророчества. А он — мудрец, «промыслитель», «провидец» — анализировал, «рассчитывал» и все им выкладывал начистоту, как и подобает богу, который любит Человека.

И потому потерпел крах.

Правда, господа микенцы в основном отмалчивались — но что они думали про себя относительно его «предсказаний»! Те, кто подоброжелательней, фыркали: «Сразу видно, что с неба свалился!», «Право, наивные у него представления об элементарнейших законах экономики». А злые языки нашептывали: «Видно, Геракл его уже обработал». Или даже: «Ставленник Геракла, дело ясное!»

Однако поначалу, и еще очень долго, озабоченно морщились микенские лбы: «А он хитрей, чем мы предполагали, — так и норовит нас облапошить!» И, утомясь от усилий, время от времени уже подумывали: может, и не стоит просить у Прометея совета.

А Прометей, вероятно, слушая их пререкания, приходил к выводу, что тратить время на бдения в государственном совете — дело, кажется, совершенно пустое.

Но будем осторожны — очень осторожны! — рассуждали столпы микенского общества. Ведь Прометей — бог! Да, как ни смотри, бог! И, похоже, не столь уж опальный, не в такой уж немилости у Зевса, ведь с тех пор, как он здесь объявился, в городе — никаких бедствий, напротив! (Да, и Зевс, как только дело касается какого-либо божества, всегда на защиту своего рода-племени становится!)

И микенцы снова и снова старались прямо или обиняками нащупать, выпытать с осторожной почтительностью, в чем состоит его божественная сила. Странно казалось им, что Прометей не требует себе храма, жертвоприношений, не назначает обрядов, да они не слишком ему тут и верили; просто приняли к сведению, что высказываться на сей счет он пока не желает. Видно, помочь городу не очень-то способен. Но повредить — может!

Надо полагать, им все больше не давал покоя вопрос, какие имеются в его распоряжении санкции. Вопрос чрезвычайно важный, быть может наиважнейший! Подбирались они к нему всячески, и так и эдак, со всех сторон.

— Не прогневайся, господин мой, но ведь мы не знаем обрядов и церемоний, тебе угодных, и домочадцы наши и слуги того не знают. Будь добр, поведай нам, что запрещаешь ты, как и за какие провинности караешь! Ни за что на свете не желали бы мы оскорбить тебя, не хотели бы по незнанию своему совершить нечто такое, из-за чего мы сами или слуги наши вдруг ослепли бы, или обратились в летучих мышей, или подверглись иной какой напасти, как это у вас, богов, в обычае.

А Прометей и в сотый раз твердил одно и то же: поймите же наконец, я — добрый бог!

Чем, разумеется, ничуть их не успокаивал. Оно и понятно. В самом деле, взять хотя бы Гестию — тоже ведь добрая богиня, уж кто-кто, а Гестия действительно добра. Всякий раз, как на небесной агоре [42] идет суд, Гестия неизменно стоит за обвиняемого. Гестия охраняет путников, у Гестии ищут спасения преследуемые, она в самом деле сплошная доброта — еще бы — богиня домашнего очага. Однако, оскорбленная, умеет наказывать и она, наказывать ужасно!

Но Прометей только смеялся на это:

— Гестия умеет, а я нет. Ну как вы не понимаете: я — добрый бог.

В конце концов они поняли — долго-предолго не понимали, но потом все-таки поняли: как видно, бывает и такое. Боги есть всякие, почему же не быть и Прометею — доброму богу. Поняли, что это природа Прометея — быть добрым богом, и самая суть его в том, что он добрый бог, а не был бы он добрым — не был бы и Прометеем, вообще уже не существовал бы. Иными словами, Прометей не может не быть добрым богом.

Повторяю, поняли это много-много времени спустя. По моим наблюдениям — даже при регулярных соприкосновениях, — проходит лет пять-шесть, покуда люди поймут такое и поверят.

А пока что микенцы еще боялись.

Между тем двор по-прежнему волновала Прометеева цепь. Естественно: железная цепь такой величины и в самом деле вещь незаурядная. Ну, хорошо, Прометей отказывается от храма, не желает и корпуса жрецов для почитания и хранения цепи. Что-то здесь, конечно, не так, но, черт возьми, в конце концов у него есть на то свои причины: он не желает отдавать свою цепь ни храму Зевса, ни Геры или кого-то другого, желает сохранить ее себе на память.

Да, но что значит — «сохранить на память»? Если бы он действительно сохранял се!

Но мы знаем: Прометей только что отхватил от цепи солидный кусок, чтобы выковать шлем для Геракла. Мы заблуждались бы относительно Прометея, вообще не поняли бы его сущности, если бы предположили, что он способен был отпустить Геракла в новые его опасные и дальние походы все с той же бутафорской львиной мордой на голове, когда у него самого лежит без дела — просто так, на память! — великолепная, выкованная Гефестом цепь из благороднейшей стали. (Что-что, а делать цепи Гефест был мастер: однажды, как мы знаем, он и Геру на цепях подвешивал. Правда, для Геры сковал их из серебра. Все-таки — мать.)

Шлем все еще не найден, и описаний его нет, однако, зная другие работы рук Прометеевых, можем не сомневаться: Прометей сделал для Геракла очень красивый шлем. Он был тоньше, легче бронзовых и притом прочнее. Но почти полуметрового куска цепи как не бывало! Что он делает?! Так вот и собирается растранжирить все? Нет, это недопустимо! Город-то бедный. Ну, хорошо, хорошо, богатый, конечно, богатый, самый богатый город в Европе. И все-таки — бедный в сравнении с лелеемыми им планами, грандиозными планами! Да и не в том дело — просто сейчас как раз такое время, когда каждый талант на счету! Прометей — гость Микен, он даже намерен как будто вообще здесь обосноваться («О, для нас это высокая честь!»), но его цепь — неважно, где она висит, в храме или у него дома, как память, — это городская реликвия, общая драгоценность, сокровище, принадлежащее всему городу! И вот, часть этого бесценного металла — на голове Геракла; кто знает, куда еще этот шлем попадет, где окажется?! Что за беда, если бог дает какие-то туманные советы? Это все пустяки: вежливо его выслушаем и поостережемся советами пользоваться. Но железная его цепь — это деньги! Сокровище!

Вот только кто решится сказать ему, да и как такое сказать? Отобрать-то все же нельзя. Даже если это правда, что он «добрый бог» и мстить не будет, не годится столь грубо нарушать законы гостеприимства. Можно ли подвергать себя гневу Эриний?

Вот если бы он сам отдал ее, свою цепь! Не отбирать и даже не просить — но сделать так, чтобы отдал сам, по собственному почину.

Женщины

И тут настало время — откладывать больше нельзя — продемонстрировать результаты моих исследований еще в одном направлении, весьма щекотливом и для многих утонченных натур, боюсь, по праву оскорбительном: о женщинах в жизни Прометея.

Думаю, на основании всего предыдущего любезный Читатель уже догадывается, что в намерения мои не входит пичкать его скользкими сплетнями и пустыми выдумками. Щекотлива тема или нет — мы должны смотреть правде в глаза, ибо эта правда строго научна: в жизни Прометея женщины были. Даже допуская, что долгий и мучительный плен Прометея (хотя он и не сказался, по-видимому, губительно на общем состоянии этого вечного организма — относительно вечного, как мы теперь знаем) все же несколько подпортил, а то и вовсе иссушил, по крайней мере отсутствием практики, его мужские способности, — нам весьма трудно представить себе, чтобы микенские женщины тихо и безропотно приняли к сведению: в их городе, среди них живет-поживает некий бог и — нигде ничего! Припомним хотя бы отдельные, все еще недостаточно воспетые достоинства женщин. Например, их чисто материнские свойства — неизменную готовность прийти на помощь воздержанному мужчине, с решимостью врачевателя подступиться к тому, кто самой воздержанностью своей возбуждает подозрение в некоей неполноценности.