Последний гамбит княжны Разумовской - Ульяна Муратова

посмотрела на термос: — Тут успокаивающий отвар, который Александр попросил приготовить для тебя?

— Да.

Мама забрала у меня крышку термоса и осушила остатки, а потом налила ещё и выпила залпом.

— Не обожгись, — только и успела сказать я, замечая, как дрожат её пальцы. — Да что с тобой?

Он отставила крышку в сторону и выдохнула:

— Я сегодня ночью купила яд у Полозовского. Хороший яд. Хотела накормить им твоего отца, вывезти тело за периметр и скинуть ракатицам. Пусть бы сожрали его… И я не знаю, что именно сейчас испытываю — облегчение, что князя прикончила не я… или сожаление, что князя прикончила не я.

— А как же Иван?

— С него можно было бы попробовать снять блок.

— Но… блок же нельзя снять. Он бы погиб.

— Скорее всего, — жёстко ответила мама, а потом посмотрела на меня: — Для меня он всё равно погиб в тот день, когда князь превратил его в свою бесчувственную копию. А ты жива. Князь специально ничего мне не говорил. Знал, что я этого просто так не оставлю. Понимал, что я не позволю отдать тебя на заклание. Он уже забрал у меня сына, дочь я бы ему не отдала. Ни одну, ни другую. Я думала, ты уедешь к Врановским и всё будет хорошо. Хотя бы какое-то время.

— Мама… — протянула я. — Но… как же так…

— А вот так. Я сразу дала знать Мирияду, что хочу с ним поговорить. А он сразу понял, что именно мне от него нужно. Поначалу я думала, что приму покровительство Полозовских в обмен на сохранение тайны. Однако Александр так смотрел на тебя, что я решила пока не вмешиваться и понаблюдать. Только такой бесчувственный урод, как князь Разумовский, мог вздумать вставать у Александра на пути. Там и без дара прекрасно видно было, насколько он тобою увлечён. Да и всем известно, что Врановские просто так не отступают. Князь намеревался их проучить за то, что они оставили в договоре лазейку. Однако, учитывая помощь Врановских, его действия со стороны выглядели пренебрежением. А он этого не понимал, ведь ни на что другое не был способен, и со временем такое поведение начало казаться ему нормой. Равнодушие рождает пренебрежение, а пренебрежение — это одна из форм издевательства. Никогда не соглашайся быть с мужчиной, который к тебе равнодушен.

— Мама…

Она посмотрела на меня серьёзно и строго:

— Что «мама»? Ты можешь горевать по своему отцу и оплакивать его. Это твоё право. Ты вольна испытывать те чувства, которые у тебя есть. Однако я тоже имею право чувствовать то, что чувствую. И сейчас я рада. Да, я не стану уподобляться мелочной дуре и не буду плевать на его саван, провожу князя в последний путь с подобающими почестями. Быть может, даже всплакну на публике. Но в душе я рада и чувствую себя свободной впервые за… очень много лет. Впервые за всю взрослую жизнь.

Мы замолчали, и только сивер свистел над каналами города.

— Ты бы пошла замуж за убийцу твоего отца? — тихо спросила маму.

Она горько усмехнулась:

— Не имеет значения, как поступила бы я, потому что не мне дальше с этим поступком жить. А ты… если не хочешь идти замуж за убийцу своего отца, то иди за спасителя своей матери. Или за своего защитника. Каждый человек — это миллион поступков, и только тебе решать, по какому из них его судить.

— А что мы скажем младшим?

Мама сверкнула глазами и порывисто заговорила:

— Что их отца больше нет, потому что «власть разума, а не сердца» завела его в тупик. Что он не считался с чувствами других, и поэтому другие не стали считаться с его чувствами. Что даже его семья не встала на его сторону, потому что он никогда не вставал на сторону своей семьи. Он методично, раз за разом выбирал не нас. Не тебя и не меня, не других своих детей. Он выбирал свою идею, своё видение будущего клана, свою библиотеку. И он отказывался понимать, что пустая библиотека, в которой некому читать книги, — это лишь нагромождение бесполезного хлама, а идея, не содержащая в себе доброты и любви, — ущербна. Он созвал Вече лишь для того, чтобы получить побольше денег за твою смерть, и мне ни капли не жаль, чем это обернулось для него.

— Он позвал в дом гостей, и гости убили его.

— Он позвал в дом гостей, чтобы обмануть и использовать их. Но гости оказались хитрее и проворнее, — хмыкнула она, резко вздохнула, а потом выдохнула уже спокойнее: — Я пойду к детям, Ася. Нужно сообщить им новость и подготовить к погребальному обряду. Тот документ для Александра я подписала, а яд вернула, чтобы не давать Полозовским повода для шантажа.

Получается, что отец и брат не выжили бы ни при каком раскладе. Если бы не Врановский, то от них избавилась бы мама, и разница была бы лишь в том, кто стал бы покровителем Разумовских.

Мама поцеловала меня в лоб и ушла, оставив наедине с мыслями и чистейшим лазурным небом. Оно нависало надо мной безмолвным укором: а не слишком ли много я требую от Саши, если бы маму за тот же поступок однозначно простила бы?

Я просила оградить нас от нападения ромалов — он оградил.

Я просила не отдавать Огневскому — он не отдал.

Я просила защитить меня — он защитил.

Как посчитал нужным, так и защитил.

Да, извлёк из ситуации максимум пользы, но разве не глупо осуждать его за это? Так поступил бы любой дальновидный и здравомыслящий князь на его месте.

И потом, он прав, говоря, что человек, легко жертвующий другими, должен быть готов к тому, что им пожертвуют с той же лёгкостью. Наглядная иллюстрация принципа «око за око» — как ты, так и к тебе. Саша ведь действительно протягивал руку дружбы, но отец сам решил ударить по ней. И раскрытая ладонь обратилась в кулак.

И чего мне точно нельзя делать — так это повторять ошибку отца. Пусть мне больно от того, как обернулась ситуация, но я должна как минимум сказать спасибо. За честность, за соблюдение слова, за то, что Саша не позволил отдать меня Огневскому.

А ещё он без сомнений нырнул в кишащую ракатицами воду, чтобы вытащить меня. И сделал это сам, без просьб, без обязательств. Сделал потому, что не мог иначе. И, погибая, он думал обо мне. Я прикрыла глаза и вспомнила протянутую ко мне руку,