Тибетская книга живых - Марк Вадимович Розин

class="p1">Рюкзак с аппаратурой для съемки фильма пока ни разу не распаковывали. Техника была тщательно переложена пенопластом. Она пойдет в дело лишь после встречи с Караваном. Только когда это будет? И будет ли?

Утром почти всегда светило солнце. «Мороз и солнце…» Лев открывал дверь гестхауса, протискивался с рюкзаком на улицу, хлопал глазами – и радовался. Свет, холод и ожидание пути – вот ради чего он здесь.

…Сегодня день тоже начинался солнечно. Все уже собрались на улице. Кажется, что за все эти похожие друг на друга дни уже можно было привыкнуть, но в команде все равно царит оживление и возбуждение. Повисает пауза, короткая и емкая: все ждут сигнала на старт. Шерпы перевязывают рюкзаки и крепят их ко лбу. Ганга говорит «джом-джом» – и группа бодро трогается в путь. Лев помахивает трекинговой палкой. Первым делом он бормочет песню. Почему-то поет «Прощание славянки» в версии Галича:

Снова даль предо мной неоглядная,

Ширь степная и неба лазурь.

Не грусти ж ты, моя ненаглядная,

И бровей своих темных не хмурь!

Неоглядная даль и ширь, но только не степная, а горная. Про какую ненаглядную он поет? Кто хмурит брови? Его женщины вроде веселые, а Мила так далеко, что он о ней почти забыл.

Лев вдруг вспоминает, как прощался с Милой. Такси пришло в 4.30 утра. Рюкзак был уже собран – он все подготовил, когда Милы не было дома. Накануне она пришла не поздно (неужели захотела напоследок пообщаться?), улыбалась, шутила. Лев приготовил салат, жареные кабачки – все как Мила любила. Они сели друг напротив друга на кухне. Налили белого охлажденного вина…

Лев ждал, что Мила пожелает ему счастливой поездки, но она молча жевала, отпивала вино маленькими глотками и смотрела в основном куда-то Льву за плечо.

– За будущую встречу… чтобы встретились, – сказал он, как будто уезжал на войну. Смущенно улыбнулся.

Они чокнулись.

– Конечно, встретимся, – повторила Мила, – на этом свете или на том.

– Ну и шуточки у тебя, – покачал головой Лев.

– Кто у нас все время про смерть…

Неужели он так часто говорит о смерти?

– А ты?

– Я про это не парюсь, – сказала Мила.

После этого говорили уже совсем мало. Лев любовался Милой, Мила думала о чем-то своем. Потом она сказала, что завтра у нее сложный день, и они отправились спать.

В 4 утра завибрировал будильник в наручных часах. Лев, стараясь не кряхтеть, осторожно выбрался из-под одеяла. Душ, чистая походная одежда – и вот, новенький и бодрый, Лев стоял над Милой и мучительно думал, будить ли ее, звать ли, чтобы она его проводила. Решил все же: будить.

Мила накинула цветастый халат и выползла в коридор. Теперь они оба были смущены. Лев обнял ее и усадил рядом с собой посидеть на дорожку; Мила отчаянно зевала.

– В добрый путь, – начал Лев. Он чтил ритуалы.

– В добрый, – эхом повторила Мила.

Лев посмотрел в ее серые выцветающие глаза и преисполнился безнадежной любви. Встал, тронул за руку, надел рюкзак и, не оглядываясь, вышел за дверь.

И теперь он в горах, а она где-то там, в призрачном огромном запруженном людьми городе. Там все сложно и запутанно, а здесь, кажется, совсем просто: шагай себе вперед и продолжай в ритме шагов бубнить:

Вперед, за взводом взвод,

Труба боевая зовет!

Пришел из Ставки

Приказ к отправке —

И, значит, нам пора в поход!

Да, в поход явно пора – наступил новый день. А вот на какую он идет войну и что это за «ставка» – Лев не знал. С молодости он любил эту песню и пел ее во всех походах – бормотал себе под нос. А что за война и почему военный марш привлекает его, сугубо гражданского человека…

* * *

Лев специально выжидал, чтобы группа растянулась, женщины пристроились друг к другу, – и тогда выбирал себе собеседника.

Иногда, если Фло была одна, он набивался в компанию к ней. Хорошо, что ей все интересно, а у него уже случилась большая жизнь – и теперь можно, коротая длинную дорогу, травить байки: и про школу, и про университет, и про путешествия – а Фло была благодарным слушателем. А еще оказалось, что ей очень интересна его работа. Его больше интересовали любовь и походы – а Фло спрашивала про бизнес. И, конечно, с энтузиазмом болтала сама.

Рассказывая Фло про себя, Лев воодушевлялся, возбуждался, с удовольствием вспоминал приключения молодости. Хвастался, какой он был смелый, и какие у него были девушки, и как круто он покорял вершины. А Фло тут же подхватывала – и оказывалось, что она тоже дружила и спала с мальчиками и девочками самыми необычными и даже знаменитыми, а еще она залезла на немыслимую высоту в Андах и участвовала в каких-то крутых международных проектах – в общем, выглядело так, что за свои без хвостика тридцать она «наприключалась» ничуть не меньше, если не больше, чем Лев за шестьдесят два… теперь уже шестьдесят три. Лев с болезненным вниманием слушал про ее бой- и герлфрендов и с грустью убеждался, что все они были ее сверстники – и не мелькнуло среди них никого близкого не только к шестидесяти, но даже к сорока. Так что возрастного разнообразия не наблюдалось. Да и он, Лев, в двадцать не был бы счастлив спать с пенсионеркой. В общем, ничего ему не светило…

Но объединиться с Фло удавалось не всегда. Иногда она уже болтала с Юдит, и тогда Лев шел к Ксении. Перед ней он не хвастался и не распушал хвост. Контакт у них был домашний, как будто они прожили вместе целую жизнь. «Какой она хороший друг», – говорил себе Лев. А еще он думал о том, как ему нравится Фло и как ему повезло, что она ничейная, пошла в путешествие и он каждый день может наслаждаться ее близостью. И он не переставал думать про Фло даже тогда, когда шел с Ксенией.

А вот от Юдит Лев держался подальше. Она его тревожила. Если Фло беседовала с Ксенией, Лев старался отстать и побыть один. И это было отдельным наслаждением. Мозг напитывался кислородом, мелькали картины прошлого, перемешивались с видами гор, рек, облаков, образами путников, и постепенно Лев окрылялся, его охватывала беспричинная радость, и он уже не думал о своей старости, верил, что они найдут Караван, и Фло станет его женой, и политические лидеры