Убийство в Эшли-Грин. Осторожно, яд! (сборник) - Джорджетт Хейер

Ханнасайд некоторое время помолчал, а потом с нескрываемым недоумением стал размышлять вслух:

– Ну почему никотин? Что за странный выбор! Филдинг посещал Мэтьюса в качестве лечащего врача, и всем известно, что старик жаловался на здоровье. Задумай Филдинг его убить, можно было действовать постепенно, и ни одна душа ничего бы не заподозрила.

– В ваших словах есть резон, – согласился Хемингуэй. – Но с другой стороны, никому и в голову не придет, что врач может использовать никотин как отраву. Что скажете, шеф?

– Мне эта мысль тоже приходила в голову, – признался Ханнасайд.

– Вот тут-то и приходит на помощь психология, – обрадовался сержант. – Каковы наши следующие действия?

– Нужно побеседовать с миссис Лэптон, старшей сестрой Мэтьюса. Известно, что именно она потребовала произвести вскрытие трупа.

– Ага, вон оно что! – еще больше оживился сержант. – Значит, наш умник здесь не при делах?

– Если ты имеешь в виду Филдинга, то это не его инициатива, – терпеливо пояснил Ханнасайд. – Но как утверждают все свидетели, он не имел ничего против и даже настаивал на вскрытии. Так что рано радоваться, мы по-прежнему топчемся на месте. Посмотрим, что скажет миссис Лэптон, а затем придется нанести визит наследнику.

– И кто же это? – поинтересовался сержант.

– Старший племянник Грегори Мэтьюса, – растягивая слова, произнес Ханнасайд. – Он живет в городе, и будет весьма любопытно с ним познакомиться. Судя по отзывам родственников, весьма неприятный джентльмен, вызывающий всеобщее раздражение.

– Вот это новость! – удивился сержант. – И каким боком он причастен к делу?

– В том-то и загвоздка, что никаким, – хмыкнул Ханнасайд. – Однако мне кажется, что именно этот джентльмен и должен иметь отношение к убийству!

Глава пятая

– Женщины! – прочувствованно воскликнул инспектор полчаса спустя. – Ох уж эти женщины!

Они только что расстались с Гертрудой Лэптон, а потому нешуточное раздражение в голосе инспектора его спутники сочли вполне простительным. Ханнасайд только рассмеялся, а сержант Хемингуэй, у которого встречи с новым типом людей всегда вызывали живейший интерес, заявил:

– Хорошенькое выдалось утро! Приятное начало дня. Кто бы мог подумать, что человек просто забавы ради способен закатить скандал в семействе, а?

– Не ради забавы, а из зависти, – поправил Ханнасайд. – И в результате она оказалась права.

– Права или нет, а только у этой женщины не было никаких оснований требовать вскрытия, – возмутился инспектор. – Неудивительно, что ее муж чувствовал себя неловко. Стыдиться, что позволил жене учинить подобное безобразие!

– Бедняга! Тем не менее, если бы не инициатива миссис Лэптон, никакого дела об убийстве и не было бы. Так что, какими бы мотивами она ни руководствовалась, грех жаловаться на бдительную леди.

Сержант в задумчивости почесал кончик носа:

– Никаких мотивов нет и в помине. Полагаю, мы имеем дело с обычной женской интуицией. Удивительные существа эти женщины.

– Неужели вы серьезно? – презрительно хмыкнул инспектор.

Сержант устремил на него испытывающий взгляд:

– Скажите, вы женаты, инспектор?

– Нет. А что?

– Вот классический пример риторического вопроса, – с философским видом заметил сержант. – Понятно, что нет, а иначе давно уверовали бы в женскую интуицию. Знаете, приступы такого просветления накатывают даже на самых лучших из женщин, и в одном случае из дюжины они оказываются правы. Вот и непреклонную Гертруду посетило подозрение, что кто-то отправил ее братца на тот свет. И если бы вы, инспектор, разбирались в женских чувствах так же хорошо, как я, то не стали бы огульно утверждать, что миссис Лэптон поступила так по злобе. Нет, ей это не свойственно! Знаете, что она подумала? «Я терпеть не могу всех, кто живет в этом доме». И уж поверьте, инспектор, если женщине придет в голову такая мысль, она в мгновение ока разовьет целую теорию и ополчится на всех домочадцев.

– Я не удивлюсь, если впоследствии выяснится, что своими действиями она хотела сбить нас со следа, – не унимался инспектор, успевший проникнуться беспричинной ненавистью к миссис Лэптон.

Сержант и Ханнасайд обменялись снисходительными взглядами.

– Вы – никудышный психолог, – заявил сержант. – Миссис Лэптон чиста.

– А мы зря потратили время! – раздраженно фыркнул инспектор. – Она не сообщила нам ничего нового. Вы согласны, суперинтендант?

Ханнасайд, слушавший их разговор вполуха, переспросил:

– Согласен? Нет, не могу согласиться ни с одним из вас. По-моему, миссис Лэптон руководствовалась не только интуицией и чувствами, и она сообщила нам некоторые ценные сведения.

– Так и знал, вы что-то выяснили, – кивнул сержант.

– Ошибаетесь, – спокойно возразил Ханнасайд. – Миссис Лэптон весьма неприятная особа, но она честна во всем до мелочей. В доме Мэтьюса мы беседовали с его родственниками, и все они были страшно напуганы и говорили то, что считали для себя наиболее безопасным. А миссис Лэптон не испытывает страха ни передо мной, ни перед любым другим полицейским. А еще она решительно не хочет кого-либо обвинять. Недоброжелательности и злобы я в ее поведении не заметил. Просто она жаждет справедливости, что придает ее показаниям особую ценность. Когда мисс Мэтьюс заявляет, что ее золовка способна на преступление, я не верю. Как не верю и миссис Мэтьюс, когда та деликатно намекает, что Харриет была бы рада убрать брата со своего пути. Но когда бескомпромиссная в своей честности Гертруда говорит, что золовка готова пойти на все, лишь бы добиться намеченной цели, я настораживаюсь и беру ее слова на заметку. Миссис Лэптон подозревает миссис Мэтьюс, ее сына Гая и доктора Филдинга.

– Одним словом, подозревает всех подряд и совершенно беспочвенно, – подвел итог инспектор.

– Вряд ли, – возразил Ханнасайд. – Она исключила из числа подозреваемых Стеллу, хотя создается впечатление, что миссис Лэптон ее не слишком жалует. Тем не менее она прямо заявила, что Стелла не способна совершить убийство, и это лишь придает вес ее подозрениям в отношении остальных троих, чья невиновность вызывает сомнения. Мне мало известно о женской интуиции, Хемингуэй, но если у миссис Лэптон возникло подозрение, что ее брата убили, то не потому, что она обнаружила нечто странное на его теле. Нет, просто она понимала, что обстановка в «Тополях» достигла высшей степени напряженности и могла привести к убийству. Именно это я и хотел выяснить.

– Верно, шеф, – согласно кивнул сержант.

Инспектор Дэйвис оказался менее сговорчивым:

– И все-таки интересно, каким образом яд попал в организм Мэтьюса? Меня это сильно беспокоит, ведь до сих пор не удалось установить, что он такого съел или выпил, чего не употребляли в пищу остальные члены семьи. Не считая укрепляющего средства, которое он, возможно, принял после ужина.

– Гай Мэтьюс мог накапать яд в стакан с виски из флакончика, который прятал в руке, – предположил Ханнасайд.

Инспектор лишь презрительно фыркнул.

– Не стоит так раздражаться, инспектор, – посоветовал Хемингуэй. – Шеф старается ухватиться за какую-то ниточку. Я прав, шеф?

– Пожалуй. Как бы там ни было, возвращаемся в город и наведываемся к Рэндолу Мэтьюсу.

Распрощавшись с инспектором Дэйвисом в полицейском участке, Ханнасайд и его подчиненный возвратились в Лондон на метро. Рэндол Мэтьюс снимал квартиру на улице в стороне от Джеймс-стрит, но в час дня, когда туда заглянул суперинтендант, хозяина не оказалось дома. Слуга, разглядывающий полицейского с явной неприязнью, отказался назвать предполагаемое время его возвращения. Ханнасайд с сержантом сделали вторую попытку, и пришли еще раз в три часа. Возле дома стоял «мерседес», и полицейские без труда догадались, что он принадлежит Рэндолу Мэтьюсу.

На сей раз слуга не вел беседу через узкую щелочку, а с недовольным видом открыл дверь и пропустил суперинтенданта со спутником.

Их проводили в небольшую комнату, убранную в серых тонах, и оставили ждать, пока Бенсон сообщит хозяину о приходе гостей.

Сержант неуверенно огляделся по сторонам и почесал подбородок краем фетровой шляпы.

– Претензия на тонкий художественный вкус, – заметил он. – Вы, шеф, когда-нибудь задумывались о значении мебели и интерьера? Взять хоть эту тахту.

– А что в ней особенного? – поинтересовался суперинтендант, бросая презрительный взгляд на упомянутый предмет, представлявший собой широкую низкую тахту, покрытую жемчужно-серым бархатом.

– Точно не скажу, – откликнулся Хемингуэй. – Будь на ней гора подушек с небрежно свисающей золотой бахромой, я бы знал, что думать. А так ума не приложу. В любом случае, шеф, эта птичка высокого полета и обожает дорогие вещи. Что скажете о картинах? Как, по-вашему, это восточный стиль?

– Китайские гравюры, – лаконично ответил Ханнасайд.