С тобой и без тебя. Нежный враг - Лесли Локко

— Подайте заявление, как и все, доктор Сабо. У главного менеджера вы сможете получить все необходимые формы для заполнения.

Мадлен тут же налилась краской. Этого она и ожидала; у нее и в мыслях не было просить об одолжении. Теперь ей хотелось провалиться сквозь землю.

— Конечно… я не это имела в виду… я просто… — стала запинаться она и сама же заставила себя замолчать.

— Сабо. Вы венгерка? — прозвучал неожиданный вопрос.

— Да. Да, мои родители венгры. Я тоже венгерка.

— Замечательная страна.

— Вы там когда-нибудь бывали? — спросила Мадлен, не веря своим ушам.

— Однажды. Я ездил на конференцию в Будапешт несколько лет назад. Должен сказать, страна воспитывает довольно профессиональных медиков.

Мадлен уже приготовилась выслушать его следующую фразу: «А вы, похоже, еще не состоялись как медик». Но она не последовала. Зато они провели двадцать довольно приятных минут, разговаривая о Будапеште — о бульварах, площадях и церквях, игравших немаловажную роль в детстве Мадлен. Она даже рискнула подразнить его из-за произношения. «Szent István körút»… а не проспект Святого Стефена. Он не стал спорить, рассмеявшись. Когда они надели пальто и пошли обратно в больницу, она не могла поверить, что это был тот же человек, с которым она заходила в кафе. Его улыбка доставляла ей огромное удовольствие. Она поняла, что хочет заставлять его смеяться снова и снова.

Они еще не раз совершенно случайно встречались в столовой и в кафе. Казалось, ледяной барьер был сломан. Он принес ей статью о детской хирургии на венгерском — один его коллега дал, как сказал он Мадлен, протягивая толстую стопку бумаг. Сердце вдруг бешено забилось. Она говорила на венгерском только в детстве, и таким ее словарный запас и остался, на уровне десятилетнего ребенка… но, похоже, то, что он нашел эту статью для нее, доставило ему немало радости, и она взяла стопку, благодарно улыбаясь ему. Потом они встретились, когда шли домой. Он спросил ее мнение о статье, и она объяснила, все дело в том, что ей немного недостает медицинского словарного запаса, и они вместе от души посмеялись. Тогда он пригласил ее как-нибудь пообедать с ним в маленьком венгерском ресторанчике на Марилебон-Хай-стрит, совсем недалеко. Она согласилась без всяких колебаний, тронутая его добротой. Это произошло так естественно, рассказывала она Амбер по телефону. Он говорил ей, что пробовал какой-то гуляш… «Сочный гуляш» — исправила она его. Суп, а не тушеное мясо. Она спросила, пробовал ли он когда-нибудь «начиненного цыпленка» или «свежие весенние овощи». Он покачал головой: отель, в котором он сейчас жил, не включал в меню своего ресторана такие экзотические блюда. Она рассмеялась.

Поедая заказанного ею «начиненного цыпленка» и уху, Мадлен узнала, что ему пятьдесят один год, приехал он из маленького городка — пригорода Абердина, что его отец и дед были фермерами. Аласдэр стал первым в семье, кто решился покинуть родную землю и дом и взяться за ручку и книги, а впоследствии, чего он никогда не ожидал, и за скальпель. Практику он проходил в Шотландии, в королевском лазарете в Данди и Эдинбурге, потом перебрался в Лондон в учебный госпиталь. Он быстро поднялся по лестнице академических званий; поездка в Америку по обмену знаниями вскоре подтвердила его ведущие позиции в экспериментальной хирургии; с тех пор он провел в научном кругу несколько лет, пока снова не решил вернуться в Лондон на прежнее место главного врача хирургического отделения.

— А ваша семья? — спросила Мадлен, заметив кольцо на безымянном пальце. Наступила минута молчания.

— Моя жена живет в Эдинбурге, — произнес он. — С ней… не все в порядке. У нас есть десятилетний сын.

— О, простите меня.

— Не стоит, — бросил он в ответ. — Теперь поздно сокрушаться.

Мадлен погрузилась в чтение меню. Она уже была сыта, но… что, если съесть еще бисквитное пирожное или любимый пирог ее мамы с грецкими орехами и маком? Она не смогла устоять. Она смотрела, улыбаясь, как он заказывает для нее эти оба блюда. «Мы ведь сможем съесть их напополам»? — сказала она и рассмеялась, увидев, как он зажмурил глаза от удовольствия, взяв в рот первый же кусочек легкого влажного бисквита.

— У нее рассеянный склероз, — сказала Мадлен Амбер неделю спустя. Она узнала это от одной из медсестер.

— Это не лишает ее права быть его женой, — ответила сухо Амбер.

— Я знаю.

— Мадлен, ему пятьдесят один год. Он твой учитель. И годится тебе в отцы. Конечно, я его не знаю и все же уверена, что это идея не из лучших.

— Но ведь ничего не произошло. В смысле, пара ужинов и несколько чашек кофе за одним столом… едва ли… что-то значат, не так ли?

— Именно так все и начинается, — вынесла свой приговор Амбер.

Сначала Мадлен не хотела мириться с ее словами. И все же Амбер была абсолютно права. Он был намного старше нее — и к тому же как-никак женат. Более того, ведь ничего большего, чем чашка кофе во время перерыва, не происходило, как она уверяла себя. Все было действительно так, как она описала Амбер: они два раза ужинали вдвоем и несколько раз пили кофе. То, что последний ужин длился три часа, не имеет никакого значения. Она находила его невероятно увлекательным собеседником. Как можно было сравнивать интересного и заинтересованного человека, сидящего перед ней, так внимательно слушавшего ее рассказы о себе, с тем суровым и резким врачом-консультантом, который так грубо обходился с ней во время их первых встреч. Казалось, Мадлен вдруг открыла в нем какую-то тайную дверь, ту, что вела к совершенно иному человеку, любившему смеяться, обладавшему чувством юмора и благородством, о котором она и не подозревала. Он был невероятно привлекательным мужчиной — серебристо-седые волосы, светлые серо-зеленые глаза под густыми ресницами, красивый квадратный подбородок с ямочками, которые становились еще более выраженными, когда он улыбался. Ей нравилось его телосложение — высокий, стройный человек, перед которым невозможно устоять, особенно в ситуации Мадлен. Ей было одиноко в ее большой квартире над станцией метро «Уоррен-стрит», где каждые десять минут она чувствовала, как в тридцати метрах ниже мчится поезд. Она включила в розетку электрический чайник и попыталась не думать об Аласдэре. Но у нее не получалось. Отношения Мадлен с противоположным полом были… скажем так, в довольно убогом состоянии. Не считая того яркого эпизода с самыми ужасными в ее жизни последствиями, связанного с Марком Дорманом, о котором она никогда ни с кем не говорила, и нескольких довольно неприглядных случайных встреч за последние десять лет. Если она когда-нибудь и задумывалась об этом, что старалась делать пореже, то самая длительная связь у нее была с Марком Дорманом, а ее вообще нельзя было принять за то, что у людей называлось отношениями. На втором году обучения у Мадлен случилась недельная связь с Барнаби Джонсом, но она оказалась умнее его и ростом выше на голову, поэтому чувствовала, что они вдвоем смотрятся просто смешно. Она сообщила ему о своем решении расстаться как можно мягче, но он, вообще-то, и не сильно расстроился. Однажды вечером, когда все собрались в баре, чтобы не умереть от скуки дома и отвлечься от предстоящих экзаменов… она почувствовала, что он охладел к ней. И была права. Пару недель спустя она увидела его в обнимку с какой-то Филиппой, маленького роста и идеально подходившей ему.