«За други своя…». Хрестоматия православного воина. Книга о воинской нравственности - Е. Ю. Голубева

Люди же, выйдя из города, приготовились к бою. И вдруг поднялась великая буря и прогнала мрак и темные облака и очистила воздух, и стало светло. И когда ударили в осадные колокола трижды, – ибо так было приказано им дать знак, – призвав на помощь Святую Троицу и выкрикнув многими голосами как боевой клич Сергиево имя, все вместе дерзко и мужественно напали на литовских людей. И они, услышав тот боевой клич, тут же смешались и, гневом Божиим гонимые, побежали.

Старцы же Сергиева монастыря, находясь в полках, бьющихся с литвою, укрепляли людей, чтобы не ослабевали в делах. И так все расхрабрились и бились крепко, говоря друг другу: «Умрем, братья, за веру христианскую!»

И благодатью Божиею тогда нашли устье подкопа. Вскочили тогда в глубь подкопа ради совершаемого дела крестьяне Никон Шилов, да Слота; и, зажегши в подкопе смолу, заткнули устье подкопа и взорвали подкоп. Слота же и Никон тут же в подкопе сгорели[176]. ‹…›

Ждали сидевшие в Троицком Сергиеве монастыре в осаде князя Михаила Васильевича Скопина[177]. И архимандрит Иоасаф, иноки, воеводы и прочие сидельцы послали к князю Михаилу Васильевичу просьбу с молением о помощи, потому что оставшиеся люди изнемогли.

И послан был от князя Михаила воевода Давыд Жеребцов, а с ним шестьсот мужей, отборных воинов, и триста им прислуживающих. По молитвам чудотворца, они прошли никем не задержанными, – ни дозорами, ни стражей не были они замечены, и налегке всех минули быстро.

Когда раньше сидели люди в осаде в Троицком Сергиевом монастыре, еще до прихода Давыда Жеребцова, [и] выходили на бой с супостатами: когда соберутся люди и подготовятся с великим вниманием, то не всегда успешным оказывался выход; если же с какой-то уверенностью выйдут, то и пагуба бывала. Похвальное же если что делалось, то не подготовкой, но последней простотой. Удивления эти рассказы достойны.

Когда видели люди противников где-нибудь стоящих и уверенно и храбро действующих, или близ стен беснующихся, то, удерживаемые воеводами, чтобы не погибали понапрасну, не имея возможности выйти, друг на друга взглядывали, сердцами терзаясь. И, придумывая каждый себе нужду и потребность, у приставленных над ними отпрашивались: одни за травой, другие за водой, иные дров добыть, иные коренья выкопать, кто веники нарезать, а кто и подальше отпрашивался – к колодцу чудотворца, воды для исцеления зачерпнуть. Против же врагов, когда те подходили к ним, вместе они ополчались. И не ради чести выходившие достойными чести победителями оказывались. Спасителя же нашего защитой в таковом смирении никто никогда не погиб, но все до одного невредимыми возвращались в дом преподобного.

Давыд же Жеребцов, когда пришел и увидел, сколь попросту поступают выходящие на вылазки, обругав их хорошенько, отослал их прочь, повелев не выходить с ним в бой. Будучи уверен в своем отборном воинстве, хорошо вооружившись, вышел он переведаться с раздражающими. Столкнувшись же с супостатами, оказавшись одолеваем, со срамом он побежал, вместо победного пота слезами облившись. Оружный – как без оружия бежал.

По малом же времени, еще дыша рвением, вышел он, чтобы отомстить. Простецы сказали ему на пути: «Мы, государь боярин, прося перед этим у чудотворца Сергия помощи, со слабым вооружением выходили, потому что недостает его у нас, как овцы выходили, а пастух наш сам о нас заботился и не погубил нас никогда». Давыд же, с гневом подняв глаза на говорящих, вышел к врагам на бой. Когда же сошлись противники и начался бой, замечают простецы, что у храброго и мудрого мужа нет удачи, но из-за его запрета не смеют помощь ему подать. Видя же, что [воины Давыда] порублены будут и, не дожидаясь гибели своей надежды, по своему простому обычаю немощные бросились в бой и спасли мудрых от рук лукавых. Гордецы же с тех пор называли немощных и бедных не овцами, но львами, и не сиротами, но господами и вместе с собой за трапезу их сажают. И оставляют немецкую мудрость, а принимают покрываемых преподобным безрассудность. И, простыми став, забыли, как убегать, но привыкли славно врагов гонять. ‹…›

И января [1610 г.] в 12 день гетман Сапега и Лисовский со всеми польскими и литовскими людьми и с русскими изменниками побежали к Дмитрову, никем не гонимые, только десницей божией. В таком ужасе они бежали, что и друг друга не ждали, и запасы свои бросали. Некоторые не могли убежать и возвращались назад и, в лесах поскитавшись, приходили в обитель к чудотворцу, прося милости душам своим, и рассказывали, что, дескать, «многие из нас видели два очень больших полка, гнавшихся за нами даже до Дмитрова». Все этому удивлялись, так как от обители не было за ними никакой погони.

(Воинские повести Древней Руси, с. 412–429)

Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков

Не только регулярные войска, но и всякого чина люди, осевшие на беспокойной границе Московского государства, известные под славным именем донского казачества, черпали в святой православной вере неистощимые духовные силы, когда силы физические, казалось, были уже на исходе, и побеждали. В повести перед нами предстает череда могучих русских характеров, героев, словно сошедших со страниц И. В. Гоголя и полотен И. Е. Репина. Поразительна живая и трепетная, воистину детская вера этих суровых и грубых, заскорузлых от своей и вражьей крови людей, строго державших пост под ядрами неприятелей, приближая тем Небо к их слезным мольбам о помощи.

Июня в 24 день [1641 г.] еще до полудня пришли к нам паши его и крымский царь, и обступили нас турецкие силы великие. В тот же день, как пришли турки к нам под город, к вечеру прислали с нами разговаривать старшего из янычарских пехотных полковников. Обратился к нам их полковник янычарский со словом от царя своего турецкого, от четырех пашей его и от царя крымского, стал говорить речью гладкою:

«О люди божии, слуги царя небесного, никем по пустыням не руководимые, никем не посланные! Как орлы парящие, без страха вы по воздуху летаете; как львы свирепые, по пустыням блуждая, рыкаете! Кому вы наносите обиды великие, страшные грубости? Наступили вы на такую десницу высокую, на царя турецкого! Куда сможете теперь бежать от руки его? Прогневали вы его величество султана Мурата, царя турецкого[178]. Да вы же взяли у него, султана, любимую его царскую вотчину, славный и красный Азов-город. Чего ж вы, совершив такую дерзость лютую, своего конца