Путь - Андрей Завадский

  - Исправь ту ошибку, если ее еще можно исправить, - прошептала, крепче прижимаясь к груди своего супруга Ирейна. - Или живи с ней, если свершившееся прежде теперь невозможно изменить. Ты ведь сделал немало благого, чтобы искупить свой грех перед ликом Судии.

  - Больше всего я страшусь Последнего Суда. Нет таких добрых дел, какие искупили бы грех, который я совершил в своем тщеславии, алчности и глупости, - неожиданно признался тот, кто при свете солнца становился владыкой Альфиона, а сейчас же был просто жаждущим ласки мужчиной, сердца которого так внезапно коснулось чувство, называемое - он верил в это всей душой - любовью. - Но пока ты рядом, моя королева, ничто не страшит меня.

И Эйтор любил Ирейну до рассвета, яростно, неистово, так, как никогда прежде, терзая ее нежную плоть. Юная королева в тот раз впервые забыла о своем страхе, поняв, что рядом с ней обычный человек, способный чувствовать, бояться и переживать. И она щедро одаривала его своими ласками, не стыдясь свое незнания, просто пожелав дать этому человеку успокоение хотя бы до той минуты, когда солнце вновь взойдет над лесом, залив золотом улицы древнего Фальхейна.

Будни короля - это вовсе не одни только развлечения, как думают многие, никогда не ощущавшие на собственных плечах бремя власти. Вот и Эйтор после завтрака должен был вновь отправляться в тронный зал, дабы выслушивать коленопреклоненных просителей, явившихся в столицу со всех концов Альфиона. Он сам обрек себя на это, словно наказывая, и потому честно отбывал повинность, терпеливо внимания гневным или горестным воплям своих подданных, не делая разницы между рыцарем, купцом или простым хлебопашцем, у которого сосед украл кобылу. Не только эти люди обязаны были служить ему, но и король должен был давать им хоть что-то взамен за их верность, иначе грош цена его власти.

Однако до назначенного часа еще оставалось немного времени, и Эйтор решил развеяться в фехтовальном зале. Зал этот, просторное помещение длиной целых сто сорок шагов, располагался в восточном крыле, и по дороге туда королю не единожды попадались навстречу свободные от несения караула гвардейцы. Воины, завидев государя, вытягивались в струнку, отдавая честь, как привыкли делать это в Дьорвике, выказывая почтение старшим по чину. А Эйтор спешил к своей цели, лишь коротко кивая в ответ.

Этим залом редко пользовались наемники, охранявшие дворец, предпочитая тренироваться в внутреннем дворе, где было достаточно простора для целой сотни воинов. И сейчас, войдя в длинное помещение, король оказался там один, и эхо его шагов гулко разносилось под сводами. На мгновение Эйтор застыл, размышляя, не стоит ли позвать кого-нибудь из своих гвардейцев, чтобы позвенеть секирами или помахать учебными мечами, нарочито затупленными, с клинками из мягкого железа. Но вдруг королю просто захотело побыть одному, и он, пройдя мимо стоек с мечами, булавами и прочим оружием, взял с полки свой лук.

Пальцы Эйотра железной хваткой сомкнулись на шероховатой рукояти, и он вслепую достал из колчана длинную стрелу, наложив ее на тетиву. Этот лук, огромный, в рост человека, изготовленный из упругого тиса, был, конечно, не ровней тем невероятно мощным сооружениям, которыми пользовались его дьорвикские наемники, но и он был опасным оружием. Эйтор рванул тетиву, мгновенно выпуская ее из руки, и стрела с гулом устремилась к мишени, укрепленной в другом конце зала. Узкий, точно игла, бронебойный наконечник вонзился точно в глазницу шлема, хранившего уже сотни царапин и щербин от стрел и клинков.

Это был неплохой выстрел, и король искренне порадовался за себя, ведь мало нашлось бы стрелков, способных возгнать стрелу в прорезь шлема за сто шагов. Конечно, до мастерства своих собственных телохранителей, опробовавших свои навыки не на плацу, а в бою, Эйтору было далеко, как в стрельбе из лука, так и в фехтовании или иных боевых искусствах. И все же он считал себя, и вполне заслуженно, достаточно умелым бойцом, хотя и сам не смог бы сказать с уверенностью, к схватке с каким противником готовится.

Снова и снова король Эйтор рвал тетиву, посылая в недолгий полет длинных хищноглавые стрелы и слыша сперва шелест оперения, а затем - глухой удар, когда очередная стрела достигала цели. Сейчас он не просто тренировался, а словно расстреливал свои кошмары, но все равно понимал, что прошлое невозможно уничтожить, и очень сложно взять забыть его, отмахнувшись, как от несущественного пустяка.

Когда в шлем ударила уже восьмая стрела, Эйтор почувствовал позади шаги, услышал чье-то дыхание и обернулся, опуская вниз лук с наложенной на тетиву новой стрелой. Из такого положения, внешне не вызывающего опасений, король мог произвести выстрел почти мгновенно, не оставляя противнику шансов на спасение.

  - Ваше величество, - перед правителем Альфиона стоял невысокий плечистый мужчина, темноволосый, что говорило о его дьорвикской крови, и облаченный в алый камзол, мундир королевских гвардейцев. - Ваше величество, прибыл гонец, - сообщил воин. - Он срочно желает видеть вас.

Этот воин с фигурой вышедшего на покой борца, чьи стальные мускулы не обмякли, просто обросли жирком, ничуть не мешавшим разить быстро и сильно, был командиром наемной гвардии, тех, кто охранял жизнь и покой государя Альфиона, а также следил за порядком во всем Фальхейне. Под началом Оберта Дер Габельна, рыцаря Оберта, как принято было обращаться к особам дворянской крови здесь, на севере, находилось пять сотен отчаянных рубак, воинов из далекого Дьорвика.

Две сотни латников, завораживающих убийственной красотой своих конных атак, когда лавина облитых сталью рыцарей мчалась, точно железная волна, сметя любые преграды, были главной силой гвардии. В прочем, они были одинаково страшны и верхом, и в пешем бою. Эти воины не уступали никому во всем королевстве, будучи вооружены и обучены лучше даже, чем рыцарские дружинники. Каждый из них, прежде, чем податься в Альфион, успел послужить своему королю, повидав достаточно крови. Теперь же они верно служили Эйтору, и пятьдесят этих воинов постоянно находились во дворце. Этого хватило бы, чтобы отразить атаку проникших в столицу заговорщиков, которых не могло быть очень много, и которых нынешний король опасался больше, нежил любого внешнего врага, ибо дальним соседям, поглощенным своими заботами, пока, кажется, не было дела до Альфиона.

Латников поддерживали стрелки, легкая дьорвикская пехота, вооруженная луками. Прежде служившие в пограничной страже, лучники имели едва ли не больше опыта, нежели тяжеловооруженные бойцы, ибо тем редко приходилось сражаться с эльфами. Каждый из трехсот лучников был великолепным стрелком, доказывая свое мастерство, когда являлся в Фальхейн, дабы стать одним из телохранителей короля. Но также они отменно владели клинком или пехотным копьем-дардой. Еще недавно лучников было четыреста, но сотня этих храбрых и умелых воинов погибла на берегах Эглиса, плечо к плечу с дружинниками и ополченцами старого лорда Фергуса. С тех пор вера Эйтора в своих гвардейцев лишь укрепилась, а что до потерь, так король щедро вознаграждал своих воинов, а потому, не было сомнений, вскоре с юга явится немало солдат удачи, пожелавших сменить дьорвикский мундир на парадные мантии с гербом Альфиона.