Путь - Андрей Завадский

Потом, когда придет черед появиться перед своими подданным, он облачится в горностаевую мантию, не забыв тяжелую золотую цепь, и, разумеется, знаки королевской власти, скипетр и золотой венец, усыпанный самоцветами. В иные же часы Эйтор предпочитал обходиться без лишней помпезности, более приветствуя удобство.

  - Франк, - выйдя из опочивальни, король кликнул старого слугу, мгновенно возникшего перед господином, словно появившись из-под земли. - Франк, пусть завтрак подадут в малую трапезную, - велел Эйтор. - И позаботьтесь сообщить Ее величеству, что я желаю видеть ее.

  - Слушаюсь, господин, - еще ниже согнулся старик, опрометью кинувшись по длинному гулкому коридору.

У дверей, а также в нишах, миом которых уверенно шагал король, стояли, словно оцепенев, охранявшие покой монаршей особы гвардейцы. Рослые парни, уставившиеся в пустоту, они были не более подвижными, чем статуи из розового мрамора, одно из немногих украшений этой части дворца, вообще отличавшегося скромностью и умеренностью. Сегодня, как и обычно, гвардейцы не надевали доспехи, облачившись в расшитые королевскими гербами алые камзолы и бархатные береты. Эти воины, за редким исключением родившиеся далеко на юге, в Дьорвике, были вооружены короткими алебардами с замысловатыми наконечниками, а также мечами. И тем, и другим оружием каждый из гвардейцев владел поистине виртуозно.

Эйтор знал, что очень многие, причем не только спесивые дворяне, осуждают его любовь к чужеземцам, которым - где это видано! - было поручено охранять самого государя. Но он был уверен, что эти воины предадут его последними, намного позже, чем кичившиеся своими предками рыцари, алчные и подлые, под геральдическими плащами и прочными латами скрывавшие пораженные гнилью души. Рядом с дьорвикскими наемниками король Альфиона чувствовал намного спокойнее, нежели в окружении собственных подданных, всех этих напыщенных лордов, которых так и распирало от собственного величия.

Кроме гвардейцев на глаза королю попалось лишь несколько слуг, мгновенно согнувшихся в глубоком поклоне, едва увидев своего государя. Во дворце царила тишина, но сегодня вместо покоя она почему-то навевала весьма тягостное чувство. Тем не менее, Эйтор пытался убедить себя, что все великолепно, и настроение его действительно несколько улучшилось.

Малая трапезная, уютное помещение, предназначенное не для шумных пиров, а для спокойных задушевны бесед, располагалась в той же части дворца, что и опочивальня Его величества, в южном западном крыле. Вообще дворец представлял собой правильный квадрат, в центре которого был довольно просторный внутренний дворик. В прежние времена дворец являлся, в первую очередь, крепостью, последним рубежом обороны, но, поскольку уже многие годы в Альфионе царил мир - постоянные свары между лордами не в счет, - хозяева дворца превращали его в нечто более приятное глазу, нежели мрачная цитадель, хотя таковой он и продолжал оставаться. Узкие щели бойниц сменились высокими стрельчатыми окнами, впускавшими внутрь больше света, обрамленными затейливой резьбой, в залах прибавилось картин, статуй и старинных гобеленов, хотя по-прежнему часть дворца представлял собой казармы для самых преданных и умелых воинов, а часть - кладовые, всегда забитые необходимыми для долгой осады припасами.

Разумеется, каждый новый король привносил что-то новое в обстановку дворца, но, в основном, это выражалось в том, что его части резко менял свое предназначение. Сейчас, к примеру, покои короля и королевы располагались в западном крыле, южное было отведено для торжественных приемов, когда в Фальхейн съезжались лорды и рыцари чуть не со всего королевства, а в восточном располагались гвардейцы, полторы сотни отборных воинов, личная охрана государя, его последняя надежда на случай предательства или вторжения врага.

И только северное крыло этого громадного дворца пустовало. Там лишь изредка появлялись слуги, следившие за порядком, но ни разу за все минувшие двадцать три года под своды его не ступал сам государь. Там, будто запечатанные навечно, находились покои давно исчезнувшего принца Эрвина, того, о ком Эйтор старался забыть, и кто все чаще и чаще являлся королю в его ночных кошмарах. Он был последним из тех троих, кто знали все о событиях этой давно минувшей ночи, ибо король Хальвин давно уже покоился в фамильном склепе, а сам Эрвин исчез бесследно, и Эйтор искренне надеялся, что его названный брат погиб в каких-то далеких краях.

Двадцать три года, полжизни минуло уже, но слишком часто в своих снах владыка Альфиона видел охваченное пламенем святилище, падающее к ногам короля обезглавленное девичье тело и, точно наяву, слышал истошные крики Эрвина, все пытавшегося вырваться из рук двух дюжих воинов. В тот миг Эйтор понял, что он сделал, и ныне не сомневался ни на миг, что расплата за предательство еще ждет его. И разве не была ею та смехотворная власть, что обрел новый правитель Альфиона, которому были покорны, пожалуй, только пять сотен чужестранных наемников, в сравнении с собственными рыцарями являвших пример верности и преданности?

Когда Эйтор вошел в трапезный зал, стол уже был накрыт. Король еще нежился в постели, а повара уже трудились вовсю, стараясь угодить своему господину, и, надо признать, сегодня им это удалось. В прочем, иначе не могло и быть. На самом деле Эйтор, сторонник умеренности, не был особенным гурманом, но все же предпочитал иметь на столе нечто большее, чем ключевая вода и черствый хлеб.

  - Ваше величество, - слуга в ливрее поклонился, отодвигая резной стул с высокой спинкой. - Прошу вас, сир.

Обычно Эйтор предпочитал принимать пищу в одиночестве, в отличие от многих знатных господ, любивших за обедом послушать веселые байки или просто музыку, заодно усладив свой взор танцами. Король же считал, что самые изысканные яства лучше поглощать в тишине, дабы получить большее наслаждение от плодов усилий собственных поваров, настоящих мастеров своего дела. Именно поэтому званые ужины и пышные пиры во дворце случались не особенно часто, и только по действительно стоящим этого поводам.

Сегодня, тем не менее, были подан приборы на две персоны, а потому король не спешил приступать к трапезе, предпочитая растянуть удовольствие. Одной из немногих привилегий была возможность никуда не торопиться, ибо это подданным пристало ждать короля, но уж никак не наоборот. Поэтому Эйтор, не спеша, повязал салфетку, а слуга тем временем наполнил молодым вином, лишь немного разбавленным водой, высокие кубки из чистейшего серебра.

Двери вдруг распахнулись, и возникший на пороге церемониймейстер с увесистым скипетром, легонько стукнув своим орудием, более похожим на булаву, по мраморным плитам пола, громко, хорошо поставленным голосом возгласил: