Симпатичная москвичка желает познакомиться - Маша Царева

— Ты ничего не понимаешь, — вздохнула я, — мне так грустно, что я даже не в состоянии найти в этом хоть один позитивный момент. Да что там, меня даже мороженое не радует. А это уже последняя стадия, — я меланхолично отшвырнула в сторону недоеденный рожок.

Описав в воздухе ровную дугу, мороженое плюхнулось аккурат на свеженачищенный ботинок проходящего мимо опрятного клерка. Тот изумленно посмотрел сначала на испорченную обувь, потом почему-то вверх (он что, и правда подумал, что голуби нынче испражняются клубничным мороженым?!), а потом уже на меня. Что-то пробормотав, он показал мне средний палец правой руки.

Мы с Леркой прыснули, а вот Степашкину отчего-то было совсем не смешно. Да уж, наверное, сложно мне с ним придется. Мы живем в совершенно разных системах координат, он даже не понимает моего юмора.

— Саша, а почему ты обвиняешь всех вокруг, кроме самой себя? — вдруг сказал он, глядя в спину удаляющегося обиженного клерка.

— Что ты хочешь этим сказать? — начала вскипать я. — Я-то тут вообще при чем? Я — жертва обстоятельств. Стейси не имела права писать эту статью, не посоветовавшись со мной. Если бы она повременила недельку, то мой репортаж был бы первым.

— Ну ничего, я ей отомстила! — воскликнула вдруг Лерка. — Перед тем, как от нее съехать, я подсунула в ее коробку с краской для волос тюбик другого цвета. Черного!

— Хорошо, но ведь она журналист, — спокойно сказал Максим, которому была непонятна вся сладость мести с подмененным тюбиком, — она просто выполнила свою работу. А ты ее вовремя не выполнила, вот и все.

— Ты что, ее оправдываешь? — прошипела я.

— Нет, я пытаюсь объяснить тебе, что если бы ты серьезнее относилась к работе, то ничего подобного не произошло бы. Кстати, тебя это тоже касается, — он неодобрительно взглянул на Лерку, которая пыталась запихнуть в разверстый рот сразу целый шарик мороженого.

Она поперхнулась:

— А я-то здесь вообще при чем?

— При том, что ты тоже была свидетельницей этих событий. Ты тоже могла написать материал и получить эту чертову премию. А вы… Пока Стейси писала статью, что делали вы, девочки?

Я вздохнула. Что я делала? Да ничего — таращилась в телевизор, набивая желудок всякой гадостью. Курсировала по маршруту: холодильник-туалет— постель, с головой окунувшись в тупое растительное существование.

Короче, депрессировала я.

А это, на мой взгляд, причина вполне уважительная.

— Я по магазинам ходила, — нахмурившись, вспоминала Лерка, — в «Селфридже» [1] как раз распродажа была. Разве я могла пропустить такое? Вот это платье оттуда. Кашеварова, кстати, знаешь, сколько оно стоит?

— Сколько? — заинтересовалась я. Такое роскошное платье могло стоить и несколько тысяч долларов. Во всяком случае, услышав такую цифру, я бы даже не удивилась.

— Семьдесят фунтов, — выдержав торжественную паузу, ответила Лерка.

— Сколько?! — охрипла я. — Ну почему я живу не в Лондоне?

— Мне просто повезло, — она польщенно раскраснелась, — здесь жесткий корсет, ты заметила? И три нижние юбки, в стиле «винтаж». [2] А вышивка ручная. И вот здесь, видишь, бархатные вставки.

— Просто прелесть, — хлопнула в ладоши я.

Однако энтузиазм наш немного поутих, когда мы заметили, с каким мрачным видом прислушивается к нашему разговору мой брюзгливый друг, Максим Степашкин.

— Что и требовалось доказать, — усмехнулся он, — вместо того, чтобы раскручивать расследование, одна из вас прогуляла работу и наверняка жрала перед телевизором пиццу. А другая — моталась по магазинам в поисках сто тридцать третьего платья, которое ей все равно будет некуда носить.

— Почему это? — опешила Лерка.

— Да потому что в таких платьях ходят в места, куда пускают только состоявшихся личностей, — рявкнул Максим Леонидович, — и вы обе должны быть еще благодарны этой вашей Стейси, что она организовала приглашение на вручение такой престижной премии для двух никчемных дур.

Мы с Леркой переглянулись. Первым моим побуждением было с размаху залепить Степашкину кинематографически красивую пощечину, после чего гордо удалиться в неизвестном направлении.

Но тут Лерка вдруг сказала:

— Кашеварова, а помнишь студенческие годы? Мы все время прогуливали лекции, чтобы всласть походить по магазинам.

— Так мы познакомились, — улыбнулась я, — помнишь, в самый первый университетский день?

— Да! У тебя была такая толстая тетрадка! А у меня — дисконтная карточка элитного секонд-хэнда. Мы прогуляли лекцию.

— Лерка, я сейчас расплачусь, — волна щемящей ностальгии накрыла меня с головой, — вот это были времена!

— Кашеварова, так ничего же не изменилось, — вздохнула Лерка, потрепав меня по плечу.

— В смысле?

— Мы по-прежнему прогуливаем всю жизнь ради походов за шмотками, — в ее голосе появились истерические нотки.

— Лерка, ты чего? — опешила я.

— А ты сама не замечаешь?! Все самое интересное проходит мимо нас. Кто-то пишет статьи, кто-то получает премии, кто-то раздает направо и налево телеинтвервью! Мы с тобой просто два ничтожества, Кашеварова, — печально подытожила Лерка, — два эгоистичных, ленивых, ни на что не способных ничтожества.

— Лер, прекрати…

— И никогда нам не написать ничего стоящего. И никогда не прославиться! И никогда наши фотографии не появятся на газетных разворотах!

Не успела она закончить фразу, как мимо нас прошел продавец газет, тощий подросток в форменном красном костюме.

— Сенсация! — монотонно вопил он. — Покупайте «Бульварную Листовку!» Скандал на вручении премии лучшим журналистам года!.. Сенсация!

Степашкин схватил меня за руку:

— Неужели там про тебя написано? Ну надо же, какие у них журналюги оперативные. Вот бы мои корреспонденты так работали, — он подскочил к торговцу и приобрел сразу несколько газет, так, на всякий случай.

— Издеваешься все, — вздохнула я.

Надо сказать, Леркин исполненный горечи монолог произвел на меня сильнейшее впечатление. Мне тридцать один год, а я, в сущности, никогда не была мучима философским вопросом: а зачем же я, собственно, появилась на этом свете? Каково мое истинное предназначение? Уж наверняка не писать глупые газетные заметки и не выискивать объявления о распродажах.

Мне тридцать один год, скоро тридцать два, а я еще не сделала ничего значительного. Не прославилась, не родила ребенка, не написала гениальную книгу, не спасла кому-нибудь жизнь, не сделала карьеру. Пожалуй, самым взрослым моим поступком был покупка подержанной недорогой «Шкоды». И это, выходит, все, на что я способна.