Песня цветов аконита - Светлана Дильдина

Зная вкусы своего господина, он указывал музыкантам исполнять ту или иную мелодию, петь те или иные песни — и повеления отдавал незаметно, так, что искусство казалось естественным течением вечера и ночи.

Скоро ему велели присутствовать на советах — он увидел сразу всех тех, кто после Благословенного вершил судьбы страны. Лица знакомые, и словно другие — теперь он слышал, как эти люди говорят о жизни и смерти, налогах, войсках, о строительстве и разрушении. Это казалось так странно; в Йири словно пробуждался мальчишка, не веривший, что все это — не игра, а взаправду. Что именно так и управляют страной…

Положение айги — особо доверенного лица — обязывало ко многому. На советах записывал самое важное — он находился справа от повелителя, а чиновник из подчиненных Уэты — слева.

Обоих скрывали узорные решетки из дерева — Йири был рад прятаться за решеткой. Через ячейки жадно наблюдал за лицами. Потом спохватывался и начинал слушать. Ровные знаки на бумагу ложились, коричневые и черные.

Но порой, когда слова совсем уж не соответствовали лицу говорящего, он откладывал кисть и умоляюще смотрел на повелителя. И часто тот еле заметным кивком головы давал ему понять, даже не глядя в сторону Йири, — я все замечаю. И чуть сдвигал брови: «не забывай, чем ты обязан заниматься здесь!»

К присутствию на советах пришлось привыкать долго. Но Йири никто не спрашивал, оставалось — учиться.

Когда все успокоилось понемногу, вошло в привычную колею — спросил позволения послать за Хиани. Повелитель был удивлен — и этого не скрывал. Но разрешение дал, прибавив, что Йири переворачивает все вверх дном, так что не имеет смысла отказывать в очередной неразумной просьбе.

Узнали, что Хиани больше нет на земле. Не захотел покидать Островок, когда пришло время, и до последнего мига оставался острым и немного надменным. Где он анару достал — так и не дознались. Вероятно, кто-то еще помог — положил туда, откуда Хиани взял.

Йири, получив весть, качнул головой:

— Да… Он так и хотел. Такие не ждут…

и долго после был тихим совсем, даже против обычного.

…Голос, нет, голосок, детским казался — плыл в струящемся воздухе. Далеко было слышно — тихая ночь. Певичка — на ахи наигрывает, мелодия простая совсем.

Листья на землю летят,Года как не бывало,Тихо, и дремлет земляВ ожидании снега…

Песня чем-то неуловимо напоминала те, что пели в Тхэннин. Может быть, тем, что о снеге в ней говорилось, словно снег — самое обычное дело?

— Эй! — позвал Йири из своей беседки. — Иди сюда.

Певичка приблизилась робко, в черном, как полагается — с ночью сливалась.

— А северные песни знаешь?

— Нет, господин.

— Выучи.

Она растерялась:

— Как скоро, господин?

— Скоро… Не бойся, невозможного не потребую — но скоро. Жизнь может в любой миг оборваться — не стоит тянуть.

Заметил, что она испугалась. Да… теперь каждое его слово может быть истолковано так.

— Спой еще. Все равно что.

Она снова взялась за ахи — и поначалу пальцы дрожали, но скоро девушка успокоилась.

Лунная роща — птицы запели,С веток слетая,Крыльями плещут в ручье —Месяц на убыль идет…

Голос посветлел, когда она запела следующую песню:

Пусть одинока тропа —Слива цветет, как будто я дома,Солнце прищурило глаз —Облачко мимо прошло…

…В тот вечер он больше всего хотел, чтобы его не тревожили. Но слуга, непонятно почему, все вертелся в комнате. В довершение он с таким звоном поставил серебряный кувшин на столик, что Йири вздрогнул.

— Да что с тобой?

— Почему тебе повезло, а мне — нет? — голос казался ломким от злой обиды. — Я тоже надеялся на лучшее… а кончилось вот этим! — он с вызовом снова поднял кувшин и еще раз припечатал его об стол. Йири невольно сжал висок — звон отдавался болью. — Если бы я стал хоть старшим слугой… если бы я попал хоть в Западное крыло Дворца Лепестков, когда был моложе! Чем ты лучше меня?! Таких, как ты, в любом Квартале… ах, тебе твердят, что ты лучший! Неужели сам в это веришь?!

— Считаешь, мне повезло? — Йири говорил медленно и с места не двинулся. Хотя то, что происходило, было неслыханно.

— Ты — мой ровесник, такой же, как я, но я обязан стелиться перед тобой, а меня могут убить по одному твоему слову! Ну, так скажи его!

— Зачем?

Голос звенел слезами:

— Чтобы никто не посмел говорить с тобой так, сказать тебе то же, что и я!

— А что ты такого сказал? Ты прав.

Тот недоверчиво замер. Йири смотрел на него, опираясь на локоть. Потом отвернулся, погладил узор на подушке — голубые и белые длиннохвостые птицы. Слуга переминался с ноги на ногу — боевой пыл его покинул.

— Да, мне повезло. Но поверь — не надо тебе такого. Завидовать просто. Трудно тебе здесь — уезжай. Я разрешаю. Попробуй быть счастлив, и… не приходи ко мне больше, если останешься.

Он жил, как жил, не позволяя интригам касаться тени своей. Тех, кто к нему приходил со словами дружбы, выслушивал холодно. Понимал: к мальчишке, не имевшему даже права на будущее, никто бы не подошел — и то было правильно. Однако сейчас — могли. Но хотели лишь пользы для себя. Окажись он снова внизу — кто вспомнил бы его имя? Разве что те, кто боялся бы, что Йири утянет их за собой.

Он по-прежнему рисовал, и все дальше отходил от принятых стилей — словно в противовес тому, что в остальном не мог и не хотел отойти от канона. Однажды на рисунке возникло лицо. Впервые — полностью. Обычно если он и рисовал людей, то со спины или крошечные фигурки, прикрытые ветвями или затерянные в горах. Это лицо возникало из сплетения линий — зеленых и голубых, и принадлежало скорее оборотню, нежели человеку. Холодный взгляд глубоких и темных глаз не отрывался от глаз смотрящего на рисунок.

— Отвратительно, — сказал художник Весенний Ливень. — Искусство живописи должно пробуждать в душах свет.

Один из придворных пожелал взять рисунок себе — Йири не возражал. Он вообще не дорожил тем, что вышло из-под его кисти. Странное лицо видели многие — после этого любители живописи заговорили об Йири всерьез. Кто-то пошутил, что скоро он сможет обзавестись собственными учениками.

Ответ показался неоправданно ледяным:

— Чему же мне их учить? И как? Я знаю только один путь.

Ханари направлялся в Ай-Ташина проведать брата и передать приказы и письма начальнику воинской школы. Поехать захотел сам — воздух Островка не давал дышать, лица придворных и слуг вызывали досаду и раздражение. Впрочем, досаду сейчас вызывало все, даже сама жизнь.