Последние годы Сталина. Эпоха возрождения - Константин Романенко

Во главе этого стола, на дальнем конце его, сидел Сталин, с ним рядом Молотов, рядом с Молотовым Жданов. Они поднялись нам навстречу. Лицо у Сталина было серьезное, без улыбки. Он деловито протянул каждому из нас руку и пошел обратно к столу…Перед Ждановым лежала докладная красная папка, а перед Сталиным — тонкая папка, которую он сразу открыл. В ней лежали наши письма по писательским делам».

Беседу с руководителями Союза писателей Сталин начал с вопроса о гонорарных ставках авторам литературных произведений. Указывая на причину установления предшествующих ставок, он пояснил:

— Когда мы устанавливали эти гонорары, мы хотели избежать того явления, при котором писатель напишет одно произведение, а потом живет на него и ничего не делает. А то написали по хорошему произведению, настроили себе дач и перестали работать. Нам не денег жалко, — добавил он, улыбнувшись, — но надо, чтобы этого не было.

Предложив создать комиссию по решению этого вопроса, Сталин повернулся к Жданову:

— Какое у вас предложение по составу комиссии?

— Я бы вошел в комиссию, — сказал Жданов.

Сталин засмеялся и сказал:

— Очень скромное с вашей стороны предложение.

Все расхохотались, а Сталин заметил, что следовало бы включить в комиссию присутствующих здесь писателей.

— Зверева, как министра финансов, — предложил Фадеев.

— Ну что же, — сказал Сталин, — он человек опытный. Если вы хотите, — Сталин подчеркнул слово «вы», — можно включить Зверева. И вот еще кого, — добавил он, — Мехлиса, — добавил и испытующе посмотрел на приглашенных писателей. — Только он всех вас там сразу же разгонит, а?

Все снова рассмеялись. Среди тех, кто составлял ближайшее окружение Вождя, Лев Мехлис считался человеком с жестоким характером. Высокий, сухопарый еврей, с желтоватым лицом и почти не выпускавший изо рта папиросу, он всегда стремился показать себя предельно исполнительным, жестким и решительным. Несмотря на грубые промахи, допущенные Мехлисом во время войны, Сталин продолжал доверять старательному и исполнительному работнику. Жданов знал об этом и поддержал:

— Он все же как-никак старый литератор.

После обсуждения вопросов о штатах Союза писателей и помощи в улучшении жилищных условий писателей Сталин, помолчав, спросил:

— Ну, у вас, кажется, все?

«До этого момента, — вспоминает К. Симонов, — наша встреча со Сталиным длилась так недолго, что мне вдруг стало страшно жаль: вот сейчас все это оборвется, кончится, да, собственно говоря, уже кончилось». Однако Вождь продолжил:

— Если у вас все, тогда у меня есть к вам вопрос. Какие темы сейчас разрабатывают писатели?»

Фадеев ответил, что для писателей по-прежнему центральной темой остается война, а современная жизнь, в том числе производство, промышленность, пока еще находит куда меньше отражения в литературе, причем когда находит, то чаще всего у писателей-середнячков…

«А вот есть такая тема, которая очень важна, — сказал Сталин, — которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Это тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию, профессоров, врачей — у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Это традиция отсталая, она идет от Петра.

У Петра были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами. Посмотрите, как было трудно дышать, как было трудно работать Ломоносову, например. Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, — сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: — «засранцами», — усмехнулся и снова стал серьезным».

Так неожиданно для писателей Сталин поднял тему державного патриотизма, идею необходимости борьбы с самоуничижением — «с неоправданным преклонением перед чужим в сочетании с забвением собственного».

— Простой крестьянин, — продолжал он, — не пойдет из-за пустяков кланяться, не станет ломать шапку, а вот у таких людей не хватает чувства достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия. У военных тоже было такое преклонение. Сейчас стало меньше. Теперь нет, теперь и они хвосты задрали».

Сталин остановился, усмехнулся и каким-то неуловимым жестом показал, как задрали хвосты военные. Потом спросил:

— Почему мы хуже? В чем дело? В эту точку надо долбить много лет, лет десять эту тему надо вдалбливать. Бывает так: человек делает великое дело и сам этого не понимает. — И он снова заговорил о профессоре, о котором уже упоминал: — Вот взять такого человека, не последний человек, — еще раз подчеркнуто повторил Сталин, — а перед каким-то подлецом-иностранцем, перед ученым, который на три головы ниже его, преклоняется, теряет свое достоинство.

Так мне кажется. Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов.

Сталин повернулся к Жданову:

— Дайте документ.

Жданов вынул из папки несколько скрепленных между собой листков с печатным текстом. Перелистав их, Сталин поднялся и, передав документ Фадееву, сказал:

— Вот возьмите и прочтите вслух…

Когда Фадеев начал читать письмо, Сталин стал прохаживаться вдоль стола. Он ходил и слушал, как читает Фадеев, слушал с напряженным выражением лица. Он слушал, с какими интонациями тот читает, он хотел знать, что чувствует Фадеев, читая это письмо, что испытывают присутствующие, слушая это чтение. Чтобы не сидеть спиной к ходившему Сталину, Фадеев инстинктивно полуобернулся. Повернулись и Горбатов с Симоновым.

Симонов пишет: «До этого с самого начала встречи я чувствовал себя по-другому, довольно свободно в той атмосфере, которая зависела от Сталина и которую он создал. А тут почувствовал себя напряженно и неуютно. Он так смотрел на нас и так слушал фадеевское чтение, что за этим была какая-то нота опасности — и не вообще, а в частности для нас, сидевших там.

Делал пробу, проверял на нас — очевидно, на первых людях этой категории, на одном знаменитом и двух известных писателях, — какое впечатление производит на нас, интеллигентов, коммунистов, но при этом интеллигентов, то, что он продиктовал в этом письме о Клюевой и Роскине, тоже двух интеллигентах. Продиктовал, может быть, или сам написал, вполне возможно. Во всяком случае, это письмо было продиктовано его волей — ничьей другой.

Когда Фадеев дочитал письмо до конца, Сталин, убедившись в том, что прочитанное произвело впечатление, — а действительно так и было, — видимо, счел лишним и ненужным спрашивать наше мнение о прочитанном»[40].

Когда письмо было прочитано, Сталин только повторил то, с чего начал:

— Надо уничтожить дух самоунижения. — И добавил: — Надо на эту тему написать произведение. Роман. Надо противопоставить отношение к этому вопросу таких людей, как тут, — сказал Сталин, кивнув на лежавшие на столе документы, — отношению простых бойцов, солдат, простых людей. Эта болезнь сидит, она прививалась очень долго, со времен Петра, и сидит в людях до сих пор.

Воспоминания К. Симонова ценны тем, что это свидетельство очевидца, прояснявшее подлинные, а не выдуманные дилетантами обстоятельства, послужившие в 1947 году основанием для развертывания нового этапа борьбы с низкопоклонством. Мысли, высказанные Сталиным на этой встрече, Фадеев старался реализовать на состоявшемся в июне 1947 года пленуме Правления Союза писателей.

В примитивной номенклатурной историографии борьба с «антипатриотизмом» истолковывается как направленная главным образом или даже исключительно против евреев. Это совершенно не соответствует действительности. «Еврейский вопрос» — это совершенно иная тема. Она приобрела остроту только к концу 1948 года в связи с созданием в мае этого года государства Израиль.

Комментируя этот аргумент, Кожинов пишет: «Нельзя не обратить внимание на тот факт, что среди трех главных руководителей Союза писателей СССР, перед которыми Сталин выдвинул программу борьбы с «низкопоклонством», был еврей Борис Горбатов, притом К. Симонов сообщил: «…назначение Горбатова парторгом Правления (СП. — Р. К.) шло от Сталина… в Горбатове как секретаре партгруппы предполагалось некое критическое начало».

Записи, сделанные К. Симоновым на встрече 13 мая, являются свидетельством еще одной стороны философии Вождя. Как хороший психолог, он великолепно осознавал, что для полнокровной жизни обществу необходимо определенное фрондерство. Он знал, что для общественной публицистической мысли необходимы некоторые преувеличения. Но он не просто осознавал необходимость социального «брожения» в умах людей, он поощрял их.