Ледяная река - Ариэль Лохен

От очага идет теплый свет пламени, по комнате расставлены свечи, и в их свете Элиза выглядит как на картине эпохи Ренессанса. Розовые щеки, круглое тело. Иногда у меня случаются пациентки, которые превращают роды в нечто прекрасное. Заставляют их выглядеть правильными и естественными, какими они, по сути, и являются, и я невольно изумляюсь каждый раз, когда такое происходит.

С Элизой нет никого из родных – во всяком случае, родных по крови. Мистрис Ней, когда-то гувернантка, а теперь экономка, была ей другом и членом семьи еще с Манчестера, с самого ее рождения. Когда Элиза вышла за Чендлера и переехала сначала в Бостон, а потом в Хэллоуэлл, эта худенькая женщина приехала с ней, и в комнате роженицы она чувствует себя так же уверенно и спокойно, как за кухонной плитой. Сюда мистрис Ней привел не долг, а преданность. Она овдовела молодой, и своих детей у нее нет. Поэтому она живет ради Элизы, а вскоре эту преданность унаследует ребенок, которого та носит.

После моего прихода мистрис Ней осмотрела меня с головы до ног и заявила, что я вполне подхожу. В результате Элиза Роббинс ни разу не спорила с моими указаниями.

– А могу я поинтересоваться, почему вы отослали доктора Пейджа? – спрашиваю я.

Элиза опять рычит от боли, скрючиваясь и вцепляясь в оконную раму. Через тридцать секунд схватка утихает, и она глубоко вдыхает через нос.

– Потому что Грейс Сьюалл сказала мне, что он идиот. Она сказала, что он чуть не убил ее дозой лауданума. Что вы во всем были правы, но никто вас не слушал, даже она сама. – Элиза наконец добирается до кровати, и мы помогаем ей опереться на подушки. Она с облегчением выдыхает. – Может, это и первый мой ребенок, мистрис Баллард, но я сама старшая из пяти детей в семье и несколько родов успела повидать – правда, Ней?

– Так и есть.

– Мы с Чендлером два года ждали этого ребенка – не хочу, чтобы какой-то олух-доктор убил меня прежде, чем я его увижу.

Чендлер Роббинс, как и многие новые поселенцы в Хэллоуэлле, родом из Бостона, и, как и его друг Дэвид Сьюалл, окончил Гарвард. Но Сьюалл решил открыть дело за рекой, а вот Роббинс последние несколько лет планомерно возводит верфь на скалистом мысе Бамберхук-Пойнт в полутора милях к югу от Крюка. Как и любой хороший предприниматель, он знает, что выгодность предприятия зависит от сырья, удобства транспорта и наличия энергии. Кеннебек дает ему и то, и другое, и третье, а все остальное для дела обеспечивают Хэллоуэлл и его активная лесодобыча. Чендлеру принадлежит мыс и все, что на нем находится, но дом у него в Крюке, на Уотер-стрит, с видом на реку. Дом расположен на возвышенности, и его прозвали «Гнездо малиновки», имея в виду как его расположение, так и корабли, которые строит Чендлер, – у каждого из них на мачте «воронье гнездо».

Несмотря на все свое богатство и высокое положение, на первый взгляд кажется, что жену он выбрал ниже себя по статусу. Элиза некрасива. Своими пушистыми волосами и большими карими глазами она чем-то напоминает сову, но недостатки внешности в ней вполне искупаются достоинствами сердца и ума. Стоит с ней познакомиться, как становится ясно, что предприимчивый, практичный и богатый Чендлер выбрал себе не просто жену, но соратницу.

– Элиза, – предупреждаю я, – мне сейчас нужно тебя ощупать. Проверить, как идут дела.

– Делайте что нужно, только не думайте обо мне хуже, если я буду ругаться. Моя мать была француженкой.

И этого достаточно, чтобы я прониклась к ней симпатией. Иногда очень легко вступить в эмоциональный контакт с пациенткой, а иногда абсолютно невозможно. Обычно я не очень на этот счет переживаю, потому что в комнате роженицы у меня одно вполне конкретное дело, но быстро устанавливающееся чувство близости облегчает работу. Я помогаю Элизе собрать рубашку повыше под грудью. По форме ее живота я вижу, что ребенок опустился в родовой канал.

– Готова? – спрашиваю я.

– Нет. – Элиза смеется, потом охает, когда живот у нее сводит судорогой.

Во время схватки осмотр не будет таким болезненным, так что я просовываю руку в тело Элизы ровно в тот момент, когда ей больнее всего. На несколько дюймов, не больше. Этого достаточно, чтобы найти то, что я ищу.

– Головка опустилась. Ребенок в нужном положении. Ты готова тужиться?

Большие совиные глаза наполняются слезами, но не от боли. От страха. Это очень естественная эмоция, и я беру Элизу за руку.

– Я здесь. И мистрис Ней тоже. Ты справишься, а мы тебе поможем. Но со следующей схватки начинай тужиться.

И она тужится. Не очень сильно, не очень хорошо. Элиза устала, у нее нет опыта, и она боится. Но весь следующий час она снова и снова старается и тужится. Плачет. Тяжело дышит. Кряхтит. И ругается – всего один раз, по-французски, изумленным merde [17], – когда из ее тела показывается головка, покрытая густыми черными волосами. Еще полтора толчка – и выходят плечи, а потом я вытягиваю из тела Элизы склизкого извивающегося маленького мальчика.

– Здравствуй, малыш, – приветствую я его, как и всех других детей, но на этот раз со смехом.

Он огромный. Фунтов девять. Я его поворачиваю, считаю пальчики на руках и ногах. Вытираю мягкой тряпицей. Проверяю нёбо. Глаза. А потом, как только вышел послед, одним привычным движением обрубаю и перевязываю пуповину.

Потом я осторожно кладу малыша на грудь Элизе, чтобы они познакомились. Он ревет во всю мощь своих крепких маленьких легких, демонстрируя, что недоволен светом и шумом. Ему не нравится ощущение воздуха на коже. Не нравится, что его вытащили из безопасного теплого домика. Но когда Элиза говорит: «Тихо, Томас», он перестает плакать и, к нашему общему изумлению, поднимает голову с ее груди и смотрит прямо на мать. И в этот краткий миг тишины, когда мы потеряли дар речи, потрясенные силой малыша Роббинса, мы слышим, как у него урчит в животе. Я издаю ошарашенный смешок.

Тут берется за дело мистрис Ней. Одной рукой она поднимает Томаса, другой помогает Элизе подготовиться к кормлению.

– Ну, давай тебя покормим, раз ты так голоден. – Она смотрит на свою юную подопечную, сияя от гордости. – Твой сынок с порога хочет мяса с картошкой!

Теперь осталась только легкая работа. Никаких разрывов. Никакого излишнего кровотечения. Только обмыть и переодеть. Запеленать, избавиться от последа. Я помогаю Элизе дать Томасу грудь, потом мы с мистрис Ней садимся около молодой матери и хвалим ее за хорошую работу, говорим ей, какой у нее чудесный ребенок. Как только они занялись кормлением, мистрис Ней тихонько выходит, чтобы приготовить простой холодной еды для меня и для голодной роженицы.

Солнце уже давно зашло; я говорю Элизе, что скоро вернусь, и выхожу из комнаты с ведром отходов.

– Попросите Чендлера зайти, – кричит она мне вслед.

– Разумеется.

Я прохожу сквозь кухню и выхожу через черную дверь к уборной. Сначала облегчаюсь сама, потом выливаю ведро.

– Оставьте его здесь, – говорит мистрис Ней, кивая на ведро, когда я захожу обратно в дом. – Я вымою.

Я смотрю, как эта немолодая женщина нарезает сыр, хлеб, отрезает толстые куски копченого окорока. Наливает молоко. Выкладывает на тарелку печенье. Делает чай. Настоящая гордая мать-наседка.

– Элизе с вами повезло, – говорю я.

Она поворачивается ко мне, и в глазах у нее слезы.

– Наоборот. Ее мать так бы ею гордилась.

– А она…

– Да.