Ледяная река - Ариэль Лохен

Лекарка раздевает ребенка и начинает осмотр. Наблюдать за этим очень интересно. Она ищет травмы, как и я, щупает и тычет в те же места. Но дальше она кладет малышку себе на руку и ведет подушечкой указательного пальца вверх по ее позвоночнику, а потом снова вниз, проверяя, нет ли деформаций в позвонках. И все это время Лекарка что-то шепчет себе под нос.

Через несколько минут Бетси наклоняется ко мне:

– Что она говорит?

Я пожимаю плечами:

– Я не знаю французского.

Голос у Лекарки низкий и успокаивающий, и скоро ее шепот переходит в песню. Какую-то колыбельную, которую она мурлычет, наклоняясь к груди малышки и слушая, как она дышит. Я вижу, как Лекарка отсчитывает сердцебиения, постукивая пальцем.

Новый приступ не такой сильный, как предыдущий, но Бетси все равно дергается так, будто ее ужалила оса. Возможно, она никогда к этому не привыкнет. Лекарка, однако, сохраняет спокойствие, пока Мэри дергается у нее на коленях. Она придерживает руки малышки, и я слышу, как она отсчитывает по-французски, хоть и не знаю цифр дальше трех.

– Trois. Quatre. Cinq. Six. Sept. Huit. Neuf. Dix…  [12] – Она считает, пока приступ не заканчивается. – Vingt-trois [13].

Когда приступ заканчивается, Лекарка одевает и пеленает Мэри, потом отдает ее обратно Бетси.

– Дайте ей грудь, если она возьмет. Это для нее сейчас лучше всего. Но если опять начнется приступ, заберите грудь.

Бетси послушно расстегивает блузу и подносит малышку к груди. Мэри хватает губами сосок, хоть и не так активно, как мне бы хотелось.

Лекарка смотрит на меня и кивает в сторону двери.

– Поговорим снаружи.

* * *

Снег перешел в дождь, а мы стоим снаружи, и крыши над нами нет. Лекарка снова надевает плащ, натягивает перчатки. Потом она кивает на мою юбку для верховой езды.

– Очень практично.

– Такую несложно сделать, – говорю я ей. – Могу показать.

– Может быть, в следующий раз.

От сарая подходит Чарльз. Он бросает взгляд на меня, потом протягивает Лекарке маленький кожаный мешочек с монетами.

– Ваша плата, – говорит он и уходит внутрь, присмотреть за женой и ребенком.

Лекарка смотрит на дверь, за которой он скрылся.

– А он умеет вести себя кротко.

– Учится, – говорю я, но не рассказываю подробностей. – Я слышала о таком состоянии у детей, и у взрослых тоже. Но не знаю, как оно называется. Слышала только про «припадки».

– Думаю, у нее падучая болезнь, – отзывается Лекарка, потом добавляет: – Эпилепсия. Иногда из этого вырастают, иногда нет. Время покажет.

– Ты такое уже видела?

– Несколько раз. Во Франции. В основном у детей. Часто приступы случаются подряд. Несколько в один день. Или несколько дней подряд. А потом ничего. И следующий приступ через несколько недель. Или месяцев. Если повезет, это проходит, когда ребенок вырастает.

– Они опасны для жизни?

– Иногда.

– И лечения нет? Никакого средства, которое я могу ей дать?

– Oui [14]. Валерьяна. Шлемник. Хрен. Разные варианты отваров. Есть и другие, но они тут не растут. И я все равно не стала бы их давать ребенку. Les herbes [15] могут принести больше вреда, чем пользы. Она слишком мала.

– А когда можно будет давать травы? Сколько ей должно исполниться?

Конкретный ответ Лекарка давать не хочет.

– Когда детство закончится… если она столько проживет.

– А повреждения будут? – Я постукиваю пальцем по левому виску. – Здесь?

Она слабо улыбается.

– Не знаю.

Я поднимаю голову и вижу за окном Бетси Кларк. Она наблюдает за нами, держа Мэри у плеча.

– Давай пойдем им скажем.

– Non [16]. Ты ей скажи. Это твои друзья. Твои пациенты. Они вызвали тебя.

– А я – тебя.

– Потому я и пришла. Иначе не стала бы вмешиваться.

– Спасибо. Я это ценю.

– Рада помочь, – говорит Лекарка. – Знаешь, люди в этом городе тебя очень уважают. Именно поэтому они иногда приходят ко мне.

– Нет, они приходят к тебе, потому что ты больше знаешь и умеешь.

Она пожимает плечами так, будто это спорный вопрос.

– Они приходят ко мне, когда хотят сохранить твое расположение.

– Не все секреты – это что-то дурное, – возражаю я.

– Если секрет не дурной, это не значит, что он безвредный. Кстати, как твоя другая пациентка? Мистрис Фостер.

– Не лучше, чем можно ожидать. И беременна.

Лекарка кладет руку мне на плечо. Улыбается.

– Bon courage.

Bon courage. Мужайся. Мужество – это хорошо. Только у меня его уже ни капли не осталось.

Лекарка идет к амбару за Голиафом, а дождь становится холодным и твердым, будто камни, которые бросает злой мальчишка.

Град.

Ну да, как будто мало сегодня проблем.

Эпилепсия.

Теперь мне становится понятнее. Я читала об этой болезни в трех разных шекспировских пьесах, но не понимала, что это значит. Брут упоминает, что у Юлия Цезаря падучая. У Отелло в бешенстве шла пена изо рта, будто у него эпилепсия, а Кент пожелал Корнуоллу в «Короле Лире» «чумы на твою эпилептическую физиономию». Шекспир, как всегда, дал имя тому, что раньше имени не имело. Однако мне от этого не легче.

Я иду обратно в коттедж, чтобы сообщить Бетси и Чарльзу новости.

* * *

Среда, 24 февраля. – Снег, дождь и град. Меня вызвали к дочери Чарльза Кларка, которая страдает припадками эпилепсии.

«Гнездо малиновки»

Воскресенье, 28 февраля

– Я сказала доктору Пейджу, что его услуги сегодня не понадобятся. – Мистрис Ней, суровая седая экономка, закрывает за мной дверь спальни и добавляет: – Он был не особенно доволен.

– Меня не волнует, доволен он или недоволен, – говорит Элиза Роббинс. У нее опять схватка, и дышит она сквозь зубы, с присвистом. Элиза стоит у окна, положив руки на живот. Даже во время родов я слышу в ее речи изысканные интонации хорошо воспитанной англичанки. – Я его к себе не подпущу.

– И твой муж недоволен. Это же он вызвал доктора Пейджа, – с упреком произносит мистрис Ней.

Элиза закатывает глаза.

– Это не его дело. Разве что он сам хочет родить этого ребенка.

Умница, думаю я. Несмотря на постепенное вторжение современного акушерства в сферу деторождения, женщины, слава богу, пока еще сами решают, кто примет у них роды. Хотя, боюсь, и это изменится.

Мистрис Ней сохраняет полное спокойствие.

– Доктор Пейдж не ушел. Он сидит с мистером Роббинсом внизу.

Элиза фыркает.

– И трубки курят, небось.

– Пытаются пускать колечки дыма. Гостиную завтра придется проветривать.

– Ох уж эти гарвардцы, – говорит Элиза, покачивая головой. – Вечно они пытаются делать вид, что они оксфордцы.

Потом она издает низкий гортанный стон, и я вскакиваю на ноги, подхожу и встаю у нее за спиной, чтоб она не упала.

– Все в порядке, – говорит Элиза, хотя по голосу слышно, как ей больно. – Просто это… Гр-р-р-р.

Я не вполне понимаю, как она до сих пор держится на ногах. Большинство женщин – по крайней мере, те, что рожают впервые, – в какой-то момент отказываются ходить по комнате. Элиза еще не в переходном состоянии, но близко к нему – воды наконец отошли час назад, – и она шагает взад-вперед перед окном, сложив руки на пояснице и оставляя на полу влажные следы.

Она в одной рубашке, тонкие темные волосы распущены, к вспотевшему лбу прилипли завитки.