Звёздные крылья - Вадим Собко

Морозно поскрипывал снег. До кузницы было совсем недалеко, но по дороге встретился дед Котик, и Соколовой пришлось остановиться.

Дед стоял посреди дороги в коротком кожушке нараспашку, в шапке-ушанке, сдвинутой на затылок. Закинув голову, он смотрел в низко нависшее зимнее небо. Над степью совсем близко от земли гонялись друг за другом самолеты. Иногда они скрывались в облаках, а иногда чуть ли не касались снега сверкающими лыжами, чтобы тут же снова взмыть в подоблачную высь.

Дед Котик следил за ними внимательным, критическим взглядом. Его лицо выражало не только восторг. Была, видно, какая-то мысль, которая волновала деда, терзала сердце, не давала спокойно наслаждаться мастерской игрой самолетов.

Именно поэтому довольно усмехнулся старик, когда поглядел на дорогу и увидел Соколову. Это начальник строительства, человек вполне авторитетный, и на его слова можно положиться.

Он подождал, пока Соколова подойдет ближе, еще раз посмотрел на самолеты и, не сходя с дороги, спросил:

— Имею к вам один вопрос, товарищ начальник.

Соколова остановилась. Ей часто приходилось отвечать на самые неожиданные вопросы.

— Какой вопрос?

— Скажите мне, пожалуйста, много их убивается, этих вот сорвиголов, пока они научатся танцевать в воздухе?

— Что-то я не слыхала о таких случаях.

— Ну, наверное, сказать не хотите?

— Почему не хочу? Это и вправду случается очень редко.

— Тогда спасибо. — Дед отвернулся и снова задрал бороду кверху. Лицо его все еще было озабоченным. Ответ Соколовой не успокоил. Вера Михайловна продолжала свой путь. Она вспомнила Полоза в первый день их знакомства. Он прибыл из авиачасти, и следы трех кубиков еще виднелись на голубых петлицах. Дед Котик, пробудивший это воспоминание, неожиданно показался ей удивительно приятным и милым стариком.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Высокая дверь института захлопнулась. Марина вышла на крыльцо. Полированные гранитные ступени спускались прямо к тротуару. Было, видимо, очень поздно, но Марина не могла себе даже представить, который теперь час. Казалось, только минуты прошли с того времени, когда она вышла из кабинета Юрия Крайнева.

С неба сыпался сухой, неприятный снег. Ветер сгонял снежинки в одну сторону, и их потоки напоминали длинные, тщательно расчесанные волосы.

Марина сошла на тротуар, по привычке остановилась у каменной бровки, ведущей на асфальтированную дорогу, и поглядела, вправо, ожидая увидеть яркие шары автомобильных фар. Потом вспомнила, что забыла позвонить в гараж и заказать машину. Оглянулась и медленно пошла вдоль тротуара.

Холодный ветер налетал на нее резкими порывами, снежинки покалывали лицо, но Марина не замечала этого. Она шла совершенно машинально, не оглядываясь на перекрестках, не думая о том, куда идет, и была очень удивлена, когда вдруг очутилась перед своей квартирой.

Она вошла к себе в комнатку, уютную и теплую, включила свет и медленно разделась. Всем телом ощущая приятную теплоту, подошла к радиатору центрального отопления, положила на него застывшие ладони и вдруг расплакалась горько, по-детски.

Она легла на диван и несколько минут плакала, уткнувшись лицом в большую подушку. Потом подняла голову, оглядела комнату, такую знакомую, так заботливо обставленную, и снова опустила лицо на нежный черный бархат подушки.

Давешнее заседание вспомнилось ей до боли ярко, оно проходило перед ней, как на экране.

…Вот кабинет Валенса, где уже собрались все члены ученого совета; входит Крайнев и занимает председательское место. Заседание начинается. Марина говорит о своем проекте, о своем самолете, и седые профессора с интересом наблюдают за ее вдохновенным лицом. Она заканчивает доклад точно по регламенту и с замиранием сердца ждет первых слов Крайнева. Но Юрий не торопится. Он дает высказаться членам совета. Ученые поднимаются со своих мест и в вежливых выражениях, украшая речь пожеланиями и комплиментами, говорят о том, о чем сжато и кратко сказал Крайнев в своем кабинете.

Каждый из ораторов восторженно говорит о мастерской разработке деталей — талантливость Марины ни у кого не вызывает сомнений, но самолет, безусловно, будет терять равновесие, а следовательно, и управление на виражах. На этом сходятся мнения всех.

Юрию Крайневу уже нет надобности выступать. Он вправе молчать на этом заседании. Все его помыслы, все замечания, словно почерпнув их из его блокнота, высказали члены ученого совета.

В первые минуты Марина не теряла присутствия духа. Однако можно не согласиться с одним, с двумя, наконец, с тремя, но если уже говорится всеми одно и то же, то не поверить им трудно. У Марины создалось впечатление, словно она опускается в темную бездну и с каждой минутой все глубже и глубже.

Марина ждала еще двух выступлений — Крайнева и Валенса. Она поглядывала на Крайнева настороженно, даже враждебно. Ожидала прочесть в его глазах радость, торжество победы и разочаровалась. Крайнев смотрел на нее сочувственно, с грустью, еще раньше замеченной ею. Казалось, будто это его собственный проект разрывают на части члены ученого совета. Его сочувствия девушка понять не могла.

Она смотрела и на Валенса, но в его взгляде прочла то же самое. Марина поспешила отвернуться и заставила себя слушать оратора. Это молчаливое сожаление было гораздо страшнее, чем любые критические уничтожающие речи. Против них она могла защищаться. Здесь же защищаться было невозможно.

Валенс и Крайнев не выступили. От последнего слова, от защиты Марина отказалась. Как проклинала она себя за то, что не послушалась Крайнева и не сняла проект с обсуждения совета! Но возврата не было. Ученый совет закончил обсуждение и приступил к другим вопросам.

Марина заставила себя спокойно собрать чертежи и выйти из комнаты. Но в коридоре силы изменили ей, и она несколько минут стояла, прислонившись плечом к холодной стене…

…Долго Марина лежала на диване. Странное бездумье охватило ее. Она как бы спала с открытыми глазами. В соседней комнате пробили часы. Марина машинально сочла удары. Одиннадцать. Она поднялась с дивана, вытерла глаза и, скомкав платочек, сунула его под подушку. Подошла к столу, где лежали ее чертежи, развернула большие листы и несколько минут смотрела на сплетение линии. Взгляд ее задержался на общем виде самолета. Она усмехнулась, и усмешка эта походила на гримасу боли.

Марина вытащила из-под стола корзину для бумаг и медленно, методично, отрывая от больших листов полоску за полоской, разорвала их на мелкие клочки. Уничтожила все — расчеты, объяснительные записки, чертежи. От проекта остался только ворох разорванной ватманской бумаги.