Охота на нового Ореста. Неизданные материалы о жизни и творчестве О. А. Кипренского в Италии (1816–1822 и 1828–1836) - Паола Буонкристиано

с описанием в каталоге экспоната № 38 «Виды и геометральные рисунки церкви», принадлежащего именно Горностаеву; вскоре после этого рисунки были посланы в Петербург вместе с другими работами, указанными под № 39 («Римские и помпейские виды»)599. Таким образом, кандидатура Горностаева – двадцативосьмилетнего художника, находящегося в Италии для усовершенствования своих дарований, адресанта еще одного письма в редакцию «Художественной газеты» и автора «римских видов», – кажется нам наиболее подходящей для атрибуции ему неподписанного письма о последних днях Кипренского.

Нужно сказать несколько слов и о том, как распространялось известие о смерти Кипренского. Первое упоминание о ней последовало спустя примерно три недели в немецкой газете «Берлинские известия о государственных и ученых делах», редакторов которой известило о событии анонимное сообщение из Рима от 1 ноября:

Несколько дней назад скончался здесь русский живописец Орест Кипренский <…>. Горестна для России эта утрата, поскольку он собирался возвратиться на родину, дабы быть ей полезным своим дарованием. В прошлом его юношеские работы часто находили одобрение в печати, и надежды, им подаваемые, стали явью лишь отчасти600.

В России «Санктпетербургские ведомости» перепечатали сообщение берлинской газеты больше, чем через месяц после смерти Кипренского:

С искренним прискорбием – которое, конечно, разделят с нами и наши читатели – узнали мы из частного письма от 1‐го Ноября, напечатанного в Берлинской газете Гауде, что в Риме скончался наш знаменитый живописец Кипренский, пользовавшийся столь заслуженною Европейскою славою. Это известие тем поразительнее, что Г. Кипренского ожидали сюда еще к Выставке в Академии Художеств, и потом не имели об нем уже никаких известий. К сожалению, газета, из которой мы почерпнули известие, не сообщает никаких подробностей о кончине нашего художника, ни даже о времени, когда она последовала601.

Таким образом, «Художественная газета» нисколько не преувеличила масштаба события, упрекнув русскую периодическую печать в том, что смерть Кипренского не нашла в ней соответствующего отклика и задавшись вопросом, почему художнику, как подобало в таких случаях, не были отданы в ней «последние дани современного уважения»602.

Александр Иванов тоже был крайне возмущен сдержанной оценкой Кипренского, с его точки зрения – «великого предтечи художников русских, сделавшегося известным всему просвещенному свету»603. И здесь вполне уместно предположить, что надпись на тимпане надгробного памятника Кипренскому, который был спроектирован Н. Еф. Ефимовым, вдохновлена именно отзывом Иванова: в словах «Ex septem trionibus primo», то есть «С Севера – первый»604 слышен отклик той идеи первенства Кипренского, которая очевидна уже в письме Иванова к П. И. Пнину от лета 1836‐го («Вы знаете Кипренского, как первого из русских художников, сделавшегося известным Европе») и вновь повторена в письме к отцу, написанном вскоре после смерти коллеги («Он первый вынес имя русское в известность в Европе»)605.

Последний вопрос, требующий выяснения, звучит так: действительно ли Кипренский – по крайней мере сначала – был похоронен в церкви Сант-Андреа делле Фратте, как это было до сих пор принято считать. В силу декрета от июня 1836 года – изданного для того, чтобы ужесточить меры по соблюдению санитарных норм из опасения распространения холеры – начиная с 1 июля этого года погребения в римских церквах были запрещены за очень немногими исключениями: следовательно, возможно, что Кипренский был похоронен на Кампо Верано, территории, освященной в 1835 году и сделавшейся городским кладбищем именно в следующем, 1836‐м606.

Разумеется, как всегда, необходимо справиться со свидетельствами: это, например, записки баронессы Елизаветы Алексеевны Драшусовой, жившей в 1842 году в Риме вблизи от церкви Сант-Андреа делле Фратте и заметившей, что в этой церкви «похоронен известный художник Кипренский»607. С одной стороны, возможно, что это просто соображение увидевшей мемориальную доску женщины, хотя в то время в Риме еще жили многие из тех, кто присутствовал на похоронах Кипренского, и в частности Ф. И. Иордан, который стал хорошим другом баронессы; но, с другой стороны, надо иметь в виду и то, что новый погребальный регламент нередко нарушался, поскольку многие относились к нему неодобрительно, – и прежде всего это были приходские священники, раздраженные неизбежно следующим из него сокращением доходов, которые прямо зависели от количества погребальных обрядов.

Однако просмотрев записи в книге регистрации похорон церкви Сант-Андреа делле Фратте, в которой была зарегистрирована и смерть Кипренского, мы увидим, что 18 сентября 1836 года в ней была сделана запись о смерти графа Николы Альберти, заканчивающаяся той же формулой «sepultum fuit in Sepulchreto»608, то есть «был предан земле на кладбище». И в этом случае перенос праха графа на кладбище Верано подтверждает очевидец – сторож этого кладбища, утверждавший, что он присутствовал при перезахоронении609.

Тем не менее вне зависимости от того, где именно покоились останки Кипренского в первой половине XIX века, впоследствии они оказались там, где, по всей вероятности, находятся и сейчас и, к сожалению, не подлежат идентификации: в общем оссуарии на кладбище Верано. Такова была судьба всех останков, покоящихся в могилах, за которыми никто не ухаживал в течение десяти лет (нет необходимости говорить о том, что мы проверили, есть ли на кладбище Верано могила с именем Кипренского, – и не обнаружили таковой). Если же, невзирая на правила, в 1836 году тело Кипренского все же было предано земле в церкви Сант-Андреа делле Фратте – это не имеет никакого значения, потому что после Второй мировой войны останки всех, кто был похоронен в подземельях церкви, были перенесены туда же: в общий оссуарий кладбища Верано610.

Глава 11

Что осталось после Кипренского

Последние месяцы жизни Кипренского отражают и в некотором отношении даже концентрируют наиболее экстремальные и противоречивые особенности его полной движения жизни. Исследователи располагают лишь немногими прямыми свидетельствами об этом коротком, но основополагающем периоде – и часто эти свидетельства весьма лаконичны, не всегда согласуются между собой, а иной раз очень отдалены от времени жизни художника – и даже архивные документы, хранящиеся в брачном деле, опубликованы лишь частично и в целом не осмыслены с надлежащей полнотой.

Нотариальный акт под названием «Наследство покойного Ореста Кипренского»611, составленный через несколько дней после смерти художника и обнаруженный нами в Римском государственном архиве, в фонде Тридцати капитолийских нотариусов, дает нам новые важные сведения об этом времени.

Опись имущества Кипренского была составлена 27 октября 1836 года заместителем нотариуса Антонио Грациапарисом, находящимся в услужении у того самого Винченцо Маннуччи, члена Коллегии капитолийских нотариусов, который 31 октября