Блокада - Анатолий Андреевич Даров

и рванул, что было сил, через плечо. Пригибаться не нужно было – людоед был выше на несколько ступенек. Он растянулся на лестничной площадке. Перепрыгнуть через него было делом одной секунды, и съехать по перилам, как в школьные годы, ложась плашмя на поворотах, другой. На последнем пролете не в силах был удержаться, соскользнул, упал на пол, но сразу же вскочил и, шатаясь, вышел на улицу. Если бы за ним погнался другой, то уже не хватило бы сил уйти. Но опасность миновала. По переулку громыхал на ухабах легкий военный грузовик.

– Людоеды! – закричал Дмитрий почти в беспамятстве, показывая рукой на зловещий дом. Грузовик остановился как вкопанный, вскинув задними колесами и бортиком. Из кабины один боец вылез, другой выскочил, да еще подпрыгнул на снегу.

– Людоеды? Вот здорово! – воскликнул он восхищенно.

– Мы их чичас… – деловито сказал другой. Высокие и худые, один веселый, другой злой, вошли они в дом, и через несколько минут Дмитрий услышал два выстрела. Потом, видимо, для верности, еще один, и веселый вышел еще веселей, а злой – злей. Он нес полушубок, сердито бормоча:

– С паршивой овцы хоть шерсти клок.

– Хороший клок! – смеялся другой. – А я кусок хлеба нашел. Хочешь? – он протянул Дмитрию его узелок с хлебом.

– Спасибо, – поблагодарил Дмитрий. – Это мой хлеб. Я и забыл о нем.

– Твой – не твой, бери знай, коль дают. А хошь – сфотографируемся на фоне людоедов? И этих… окороков. Там бывших человек пять висит.

– Чичас, так я тебе и разрешил. Не знаешь, запрещено? – буркнул злой, снимая с себя шинель (на петлицах френча блеснули кубики лейтенанта) и влезая в полушубок.

– Откуда вы? – спросил Дмитрий.

– Да с трассы мы, – нехотя ответил веселый и помрачнел. – Вот, все дразнят нас: невоюющая армия. А будто мы виноваты? Наш генерал – орел. Это мы спасаем весь Ленинград через нашу Ладожскую трассу.

– Как он там поживает?

– Ктой-то? – не понял веселый.

– Да ваш генерал.

– А ничего, как подобает. С дочкой вместях воюет. Такая девка – весь фронт ее знает. Скромняга такая, и работящая, фельдшерица. А ты что это так близко к сердцу принимаешь? Даже вроде покраснел.

– Привет им передавайте. От Мити, скажите. Они знают.

– Хорошо. Ну, прощевай.

Грузовичок дал ближайшему сугробу «задки» и помчался к Садовой. Дмитрий нашел на дороге палку и, с узелком в руке, побрел домой, как старичок, с опущенной головой и дрожащими ногами.

Из газет и радио он давно знал, где генерал, но что Тоня с ним – это было неожиданностью. Упрекнул себя в недогадливости. Ведь это вполне нормально: разве может генерал оставить свою военно-обязанную любимицу? Давно бы написал ему, спросил бы о Тоне. Как раз на этот фронт письма все время идут. Надо немедленно написать. Неужели она так близко? Близок локоть, да не съешь, – если переделывать поговорки не только на голодный лад, а прямо на людоедский… Эти белые круглые локти, целованные им – жаль, что так редко! У кого еще были такие локти? У хозяйки Обломова? Не потому ль он на ней женился? Или просто так – сошелся? Что-то память стала сдавать. Еще бы. Выражение тоже – «сошелся». Да, сошелся – и все, кому какое дело. А потом взял и разошелся…

Около нового Обуховского моста навстречу шел мужчина в шубе и с таким же Сургучевым лицом, как у ставшего только что бывшим блокадного боярина. В мирное время такие лица называли просто вывесками, не разбираясь, что на них написано. Теперь им не было названья и не должно быть места под блокадным небом. Это нахальство – иметь такое мурло. «Людоед, определенно людоед!» – подумал Дмитрий и невольно отшатнулся в сторону. Еще дрожали руки и колени от сражения на лестнице, от сверхчеловеческого напряжения всех мускулов в минуту отчаянной борьбы за жизнь. И, как никогда, хотелось есть.

А шуба шла прямо на него, и сургучевая печать глядела снисходительно, со смутно знакомой нагловатой улыбкой. Вот она осклабилась, небрежно выплюнув папиросу на снег:

– Алкеев, неужели не узнаете? Я секретарь райкома комсомола Петров.

К Дмитрию вернулось спокойствие. Но это было обманчивое спокойствие человека, только что пережившего смертельный страх, когда он и сам не знает, спокоен он или, наоборот, – до безумия зол и не знает, что скажет и что сделает через минуту или секунду. Он тихо сказал:

– Теперь узнаю.

– Что же вы, испугались меня, что ли?

– Да. Я думал, что вы людоед.

– Что вы…

– А я виноват, что вы так похожи на людоеда? А может быть, людоед вы и есть. Мне хочется плюнуть в вашу сытую физиономию.

– Алкеев!

– Что, товарищ людоед Петров?

– Не забывайтесь. Вы комсомолец.

– Пошел к черту, сволочь! Людоед!

– Да вы с ума сошли!

– Может быть. Исключите меня из комсомола, как сумасшедшего. Жалеть не буду. Обойдусь.

Секретарь пренебрежительно махнул рукой и быстро пошел к центру города. Дмитрий плюнул ему вслед. Подумал: «Это я в сердцах, – и улыбнулся, вспомнив Тамару, и по-настоящему, а не отстраненно от самого себя, как только что, и успокоился. – Но вот, что значит – нельзя за себя ручаться. Голод зол. Холодную пустоту желудка он наполняет тяжелыми раскаленными камнями злобы и ненависти… Ну и денек…»

А тут еще Саша пришел с какими-то котлетами. Не успел Дмитрий обогреться и вздремнуть около буржуйки, как он разбудил его своими обычными возгласами, начиная от «Эврика!» и кончая «Вот так я!»

Котлеты были белые, Саша уверял, что они очень вкусные «и даже какие то сладковатые».

– Вот потому-то я их и не буду есть, – сказала Тамара – На мой взгляд, надо быть идиотом, чтобы упасть на такие котлеты. Это же обыкновенное человеческое мясо. Настоящее. Без подделки. Кушайте на здоровье. А я лично воздержусь.

Саша выменял четыре котлеты на пузырек масла (имеется в виду олифа) – свою долю от последнего литра, нацеженного из второй, и последней бочки в подвале Дома техники. Поэтому он никак не мог примириться с такой неудачей. Неуверенными шажками ходил он по кухне, хватал себя за голову и просил Тамару, чтобы она его чем-нибудь ударила. Она спросила, сколько котлет он съел. Одну? Все равно, она теперь не может его даже ударить, не то чтобы сесть рядом с ним. Хорошо, тогда он знает, что ему делать. Он снова пойдет на Сенную площадь и променяет эти котлеты на папиросы. Он не даст им себя надуть. Он им всем покажет!

И только когда он вернулся с пачкой папирос и Нина пришла с работы, Дмитрий рассказал