Незамужняя жена - Нина Соломон

Грейс приоткрыла дверь пошире и попробовала проскользнуть внутрь незамеченной. Стоявший у алтаря мужчина заметил ее и кивнул. Грейс села в последнем ряду и стала слушать.

— Постарайтесь мысленно вернуться в детство, когда вы бывали чем-то так увлечены, что совершенно не замечали, как проходит время, — говорил лектор. — Вы были полностью погружены в себя. И это ощущение вы не утратили, а лишь забыли о нем.

Его слова напоминали расхожую психологию, которую пропагандировали на дневных ток-шоу. Грейс слушала его не затем, чтобы «докопаться» до собственного «я» — ей было попросту любопытно, чего не хватает всем этим людям.

— Все мы знаем это, — продолжал мужчина. — Мы либо забыли о том, кто мы, сбросили со счетов, либо никогда не искали этого, ибо это не вписывалось в схему, которую строили наша семья, наши возлюбленные, друзья, работодатели, мужья, жены и дети. Помните: никогда не поздно. Кем вы могли бы стать?

Мужчина замолчал, сошел с кафедры и пошел по проходу в сторону Грейс. Она оглянулась, полагая, что он направляется в заднюю часть церкви. Но нет. Грейс вдруг почувствовала себя человеком, ставшим безвольной игрушкой в руках фокусника. Когда мужчина был уже близко, Грейс внезапно поняла, кто это, и потянулась за своим мешком, чтобы исчезнуть раньше, чем он узнает ее. Слишком поздно. Мужчина уже стоял прямо перед ней.

— Я никогда… — сказал он, обращаясь к Грейс и подмигивая. — Вы восполнили пробел.

Мужчина уставился на нее в ожидании ответа. Грейс тоже не отрываясь глядела на него. Сердце ее глухо билось в груди. Эта встреча в церкви была совсем не похожа на питейную игру. И, что бы это ни было, Грейс больше не хотелось играть. Без разделяющей их стойки она чувствовала себя слишком уязвимой.

— Извините, — пробормотала она, — но мне действительно надо идти. — И выбежала из храма.

Снаружи она попыталась сориентироваться и скоро поняла, что стоит прямо через улицу от старого дома Лэза. Шел густой снег, и улицы были безлюдны. Пряжу и платок в ее пакете запорошило снегом. Грейс огляделась по сторонам. К счастью, мистера Дубровски нигде не было видно. Грейс решила срезать путь, пройдя через вестибюль дома Лэза. Отец превратил ее в городского сурка, способного сбить со следа не только потенциально опасного преследователя, но и навязчивого бармена, проповедника по совместительству. Она поспешно миновала вращающуюся дверь, прошла через вестибюль, села в лифт и поднялась на четвертый этаж.

Дверь старой квартиры Лэза была не заперта. Войдя, Грейс увидела, что вся квартира завалена кусками пластика и покрыта слоем тонкой белой пыли. У окна, под куском пластика, стояла орхидея. Грейс подошла, чтобы открыть растение, которое издали казалось слишком совершенным для окружавшей его реальности. Белой пыли на листьях не было, и земля странным образом была влажной.

Если Лэз и приходил сюда, то не оставил никаких следов. Они с Лэзом, как магнитные игрушки, поменялись полюсами. Казалось, они могут только отталкивать друг друга. Снег кружился во дворе за окном, и Грейс представился вихрь белых визитных карточек, слетающих на землю.

Домой она не спешила, зная, что Гриффина все равно нет в городе. Здесь, в этой пустующей квартире, где никто не позволил бы ей остаться, спроси она разрешения, Грейс чувствовала себя в безопасности. Не снимая пальто, она легла на затянутую пластиком кушетку. Веки ее отяжелели. Что такого было в этой квартире, что всегда навевало на нее сон? — подумала Грейс; это была ее последняя мысль перед тем, как погрузиться в дремоту. Утром она проснулась от звука шагов входивших в квартиру асбестоукладчиков. Она поспешно ушла, прихватив орхидею; ее волосы и одежда были теперь покрыты белой пылью.

Гриффин должен был вернуться этим вечером. В девять от него все еще не было ни весточки. Грейс решила лечь спать. Вечер она провела, складывая вещи — свой чемодан и рюкзак для Лэза. Чтобы воспроизвести подобие целой жизни, ей требовалось прежде всего несколько тщательно отобранных вещей. Сейчас Грейс делала все по науке. Черные атласные брюки — подарок матери, — сложенные, заняли не больше места, чем один из носовых платков Лэза. Если бы она укладывалась для поездки в Чикаго в соответствии с принципами своей матери, ей хватило бы мешка размером не более конверта. Она могла бы отправить свою одежду в Чикаго по почте.

Она достала из кладовки маленький походный рюкзачок и сложила туда одежду Лэза, ботинки, теплый свитер, а также несколько вещей-талисманов, такие как его очки и золотые карманные часы его отца. Спектакль разыгрывался для Хлои: если она зайдет в гостиницу, в комнате повсюду будут следы присутствия Лэза, но в не меньшей степени Грейс собирала вещи для сохранения собственного душевного спокойствия.

Она открыла верхний ящик платяного шкафа Лэза. Там хранились ремни, которые Лэз всякий раз привозил из путешествий: белый ремень с синей вышивкой из Марокко, ковбойский ремень из Дуранго, ремень из верблюжьей шерсти — из Египта. Грейс могла бы составить карту мира, разложив ремни по меридианам. Рядом с паспортом Лэза она положила ключ от его старой квартиры. У нее не было больше надобности ходить туда. Сделав это, Грейс закрыла ящик.

Родители позвонили ей позже вечером, в унисон пожелав благополучного перелета и счастливого дня рождения. «Позвони, как только сядете. Повтори — какой номер рейса? Знаешь, в Чикаго стоят необычные холода. Может, тебе лучше поехать весной?»

Когда около полуночи Грейс услышала, как входная дверь наконец открывается, она осталась в постели, притворяясь усталой. Она не могла видеть, как уходит еще один, пусть даже почти чужой человек. Из комнаты Гриффина послышалась музыка. Грейс узнала мелодию и голос Эми Манн: «Нет одиночества хуже, чем когда ты одна. Но вдвоем бывает ничуть не лучше. О, как тяжко быть одинокой вдвоем…» Лэз тоже слушал эту песню, иногда по многу раз подряд.

Она уставилась в потолок и стала думать о фрагменте сна, который приснился ей в квартире Лэза, когда она заходила туда после Дня Благодарения. Лэз прошел сквозь паутину, и ни одна паутинка не прилипла к нему. Грейс задумалась: почему ей не пришло в голову самой пройти через ту дверь?

На следующее утро она выехала в аэропорт на два часа раньше, задолго до того, как должен был проснуться Гриффин.

Грейс села в плюшевое кресло первого класса. Соседнее сиденье было откинуто, ремень пристегнут — так, будто там действительно кто-то сидел. Грейс сложила кресло и открыла свою книгу.

Она вспомнила о первом самостоятельном полете. Ей было одиннадцать, и она летела на Рождество в Айову, где жил отец Хлои, чтобы навестить подругу. Родители Грейс отвезли ее в аэропорт, но при входе на терминал Грейс запаниковала и отказалась садиться в самолет. Отец дал ей полтаблетки транквилизатора, которые носил в нагрудном кармане. Пятнадцать минут спустя она уже сидела, аккуратно пристегнутая к оранжевому креслу самолета, присутствуя при происходящем вокруг нее еще в меньшей степени, чем сейчас присутствовал Лэз.