Лимонов - Эммануэль Каррер

Наступила ночь, но Эдуарду не спится. Он вспоминает письма, которые получил от родителей за долгие годы отсутствия.

Постоянные стенания и пустые жалобы по поводу того, что единственного сына нет рядом и что не он закроет им глаза на смертном ложе. Он просматривал их, не вчитываясь, не испытывая к родителям никакого сочувствия и благодаря Бога за то, что увел его подальше от их убогой, заскорузлой жизни. Плохой сын? Наверное, плохой, но умный, а следовательно, безжалостный. Жалость размягчает, обезоруживает, однако он с гневом и ужасом чувствует как с момента его приезда сюда она овладевает им все сильнее. Эдуард встает и пробирается среди мешков и узлов, набитых жалкими пожитками, которыми бедные очень дорожат и всегда таскают с собой. Унитаз в туалете до краев полон смерзшимся дерьмом. Возвращаясь обратно, он слышит, как в служебном купе стонет проводница, которую по очереди трахают двое каких-то проходимцев. Мысль о том, что можно испытывать боль за свою страну, всегда казалась ему смешной, и тем не менее ему больно.

Поезд прибыл в Харьков в семь утра, до Салтовки он добрался на такси и вышел из машины как раз напротив той халупы, где прошло его отрочество. С морским рюкзаком на плече, он поднимается по голой, как в тюрьме, лестнице. Подойдя к двери, Эдуард вдруг начинает сомневаться. Не слишком ли тяжел для пожилых людей тот сюрприз, который он им приготовил? Может, стоит попросить кого-нибудь из соседей их подготовить? Будь что будет: он нажимает кнопку звонка. Шаркая тапочками, кто-то идет из кухни. Не дожидаясь, пока дверь откроется, он произносит: «Папа, мама, это я». За дверью не расслышали: «Кто там?» Голос матери звучит недоверчиво, даже испуганно, радостных известий здесь не ждут. Видимо, мать пытается разглядеть его в глазок.

«Это я, мама, – повторяет он. – Я, Эдичка».

Она отпирает верхний засов, потом нижний, потом средний, и вот они стоят – лицом к лицу. Мелкими, стариковскими шагами подходит отец и останавливается у нее за спиной. Оба, разумеется, удивлены, но не так, как он думал: такую реакцию может вызвать приезд какого-нибудь родственника, который живет в соседнем городе и может нагрянуть без предупреждения, но не появление сына, уехав шего пятнадцать лет назад безо всякой надежды на возвращение. Родители обнимают его, гладят по лицу, потом мать слегка отходит, чтобы взглянуть на сына со стороны, рассмотреть от головы до пят, и спрашивает, где же его пальто? Он пришел без пальто? Но это немыслимо: ходить по такому холоду без пальто! У него нет денег? «Да нет же, мама, уверяю тебя, у меня есть все, что нужно». В ответ она говорит, что в шкафу висит отцовское пальто, еще хорошее, но отец его не носит, и вот они, все трое, стоят перед открытым шкафом. Чтобы их не огорчать, он меряет пальто, а они оглядывают его со всех сторон. Отец говорит: как жалко, столько хорошей одежды висит здесь в чехлах и нафталине, да и сама квартира – кому она достанется после их смерти? Ведь он не хочет жить здесь? А здесь так хорошо, удобно, спокойно. Чтобы не порождать ненужных иллюзий, Эдуард говорит, что приехал всего на несколько дней. Объясняет причину приезда: пресс-конференция, публикация книги. Ему хочется, чтобы они поняли, что он многого добился, и они могут им гордиться, но их это, похоже, мало интересует – слишком далеко и непонятно. Они даже не просят показать им книгу. В этом смысле ему повезло: книги все равно нет, и потом им вряд ли понравилось бы то, что он там написал. Единственное, что они хотят знать, – есть ли у него жена и дождутся ли они когда-нибудь внуков. «Жена есть, – отвечает он, не вдаваясь в подробности, – а детей пока нет».

– Пока? Но ведь тебе уже сорок шесть! – горестно качает головой мать.

Самая животрепещущая тема исчерпана, дальше разговор не клеится: Вениамин, с трудом переставляя ноги, побрел в свою комнату и лег, а мать, сидя с сыном в кухне за чаем, рассказала, что в прошлом году у него был инфаркт, и с тех пор он потерял вкус к жизни. Он уже совсем старик, ей приходится его одевать и раздевать, а на улицу он почти не выходит. Да и она тоже ходит только за покупками: а куда еще ходить-то? Центр города ее пугает, она радуется, что они живут на окраине. «Здесь спокойней», – повторяет мать, словно надеясь уговорить его остаться, носить старое отцовское пальто, а после его смерти – и новое, вместе с ушанкой из овчины. Чтобы убедить, что они живут хорошо, она открывает шкафы, хвастается запасами продуктов, купленных впрок. Тридцать килограммов сахара, мешок крупы, и в подвале еще кое-что есть.

Голубое пламя газовой конфорки, горящей постоянно, раздражает Эдуарда. Он хочет выключить, но мать возражает: с ней теплее и к тому же кажется, что в кухне есть еще одна живая душа. «Если бы я делал так в Париже, мне пришлось бы платить тысячи франков», – замечает сын, и из того немногого, что он рассказал о своей жизни, эта деталь поразила ее сильнее всего. «Ты хочешь сказать, что государство там такое жадное, что заставляет вас платить за газ?» Мать долго не может опомниться от услышанного, а потом грустно добавляет: «Знаешь, Горбачев со своими прислужниками хотят и у нас сделать так же…»

За пределами больших городов и вне интеллигентской среды поминать Горбачева можно без опаски: никто не спустит на тебя собак, потому что его ненавидят все. Это соображение слегка успокаивает Эдуарда.

Если бы Эдуард мог поступать, как ему нравится, то сел бы на обратный поезд тем же вечером, но это слишком жестоко. Ведь это первая и, скорее всего, последняя возможность побыть с родителями, поэтому он решает остаться на неделю и рассматривать пребывание здесь как тюремный срок, вычеркивая в календаре каждый прожитый день. Он отыскал свои старые гантели и по утрам целый час качает мускулатуру. Лежа на своей детской кровати, без особого удовольствия перечитывает Жюля Верна и Дюма, трижды в день садится за стол и ест тяжелую пищу, заставляя себя вести с матерью бессвязные и бессмысленные разговоры. Отец в них вообще не участвует, он молчит. Мать пересказывает сыну все, что произошло за день, с огромным количеством самых невероятных подробностей. Пропустить хоть что-то – выше ее сил. Чтобы сообщить, что ей пришло письмо, она должна описать весь путь до почты, очередь к окошку, разговор с девушкой в окошке и обратную поездку в автобусе. Так что, сами понимаете, скучать им некогда.

Он спрашивает, что сталось с друзьями его юности. Костя, по кличке Кот, был осужден на десять лет лагерей, отсидел весь срок и буквально через несколько дней после возвращения получил в какой-то драке удар ножом. Он умер, а его родители сходят с ума от тоски. А Кадик – денди, мечтавший стать саксофонистом, – по-прежнему работает на заводе «Поршень». Лидия от него ушла, он вернулся к матери, которая помогала ему воспитывать маленькую дочку. Дочка выросла и тоже ушла, а Кадик по-прежнему живет у матери. Много пьет. «Он был бы рад повидать тебя», – осторожно замечает Раиса. Но Эдуард пропускает это мимо ушей.