Аметист - Мэри-Роуз Хейз

Джесс посмотрела на их раздвоенное отражение в темном окне: она — перепачкавшаяся краской, растрепанная, склонившаяся, опершись руками о стол, и лицо Рафаэля над ее плечом, и его руки, сжимавшие ее грудь. Окно выходило на узенький двор, напротив светились окна весьма солидного здания.

Джесс подумала о людях, спрятавшихся за этими окнами, возможно, они сейчас следят за ней и Рафаэлем, и в душе Джесс поднялась волна упрямой непокорности. Джесс почувствовала, как под пальцами Рафаэля ее соски наливаются твердостью; она плотнее прижалась к любимому и почувствовала, как его смуглые руки спустились вниз по животу и скользнули между ее бедер.

— Я не хочу ждать, пока твоя мать отправится спать, — прошептала Джесс. — Я хочу тебя прямо сейчас. — Джесс расстегнула пуговицы джинсов, и они свободно спустились ей до колен. — Хочу, чтобы ты был во мне. Здесь.

— Но люди увидят.

— Ну и пусть.

Рафаэль часто задышал.

— Джессика, ты — сплошные сюрпризы.

Джесс услышала звук расстегиваемой молнии брюк, почувствовала, как колени Рафаэля слегка подтолкнули, заставляя раздвинуться ее ноги. Джесс никогда еще не испытывала такого возбуждения. Рафаэль вошел в нее жестко и энергично, одним сильным толчком, от которого у Джесс перехватило дыхание. Она лежала на столе, полураздавленная его весом, ощущая его в себе все глубже и сильнее. А в это время невидимые глаза, возможно, неотрывно наблюдают их прелюбодейство.

Джесс тоже наблюдала, видя отражение их тел в темном стекле, что одновременно и пугало, и возбуждало ее. Но по мере того как движения Рафаэля становились все неистовее, Джесс теряла способность что-либо видеть и оценивать вокруг. Когда Джесс очнулась, то обнаружила, что плачет. Но были ли это слезы любви, покорности или неистовства, Джесс сказать не могла.

— Мы, разумеется, должны пожениться, — сказал Рафаэль за завтраком. — Тогда моя мать сможет уехать домой.

Первым чувством Джесс стал полнейший ужас. Она машинально намазала хлеб маслом и положила поверх него джем.

— Что с тобой? — потребовал ответа Рафаэль. — Ты не хочешь стать моей женой?

— Конечно же, хочу, — едва слышно пролепетала Джесс.

— Так в чем же дело? — На лице Рафаэля появились недоумение и обида.

— Думаю, что из меня вряд ли получится хорошая мексиканская жена. Во всяком случае, не такая, какая нужна тебе.

— А ты уверена, что знаешь, что мне нужно?

«Меня сожрут заживо, — в панике подумала Джесс. — С этим мне не справиться. Замужество мне совершенно ни к чему».

— У меня же своя работа… — робко заметила она.

— Ну разумеется. Я никогда не встану у тебя на пути.

«Преднамеренно — нет», — согласилась про себя Джесс На этом разговор по обоюдному согласию был отложен, но отношения между Джесс и Рафаэлем стали еще более неопределенными.

Джесс даже несколько обрадовалась, когда Рафаэль уехал на конгресс хирургов в Панаму, и решила было на время вернуться в Калифорнию.

Но вместо этого очутилась в автобусе, идущем в Сан-Мигель-де-Альенде — городок, построенный на вершине центрального плато во время колониальных завоеваний.

— Прелестное местечко, — говорил об этом городке Рафаэль. — Рай для художников. Тебе там понравится.

Через пять часов езды Джесс вышла из автобуса и огляделась, испытывая странное чувство, что это место ей знакомо Отель, в котором поселилась Джесс, располагался на центральной площади города. Комнаты в номере были огромными и с высоченными потолками. А видавшие виды двери красного дерева были окованы железом. Как только солнце садилось за зубчатые вершины окружавших город гор, в комнатах становилось холодно.

На следующий же день после приезда Джесс прошла город из конца в конец и остановилась посмотреть на представление бродячей труппы индейцев, исполнявших медленный ритуальный танец.

Затем Джесс дошла до института языкознания, расположенного на дороге, ведущей в Селайю, и с возвышенности оглядела городок. Над головой Джесс раскинулось сияющее чистое небо, и Джесс поняла, что может созерцать это великолепие вечность.

На следующее утро Джесс разыскала агента по торговле недвижимостью. Они осмотрели три дома, хотя уже первый из них, на Галеон-де-лос-Суспирос, оказался как раз тем, что нужно было Джесс. Дом украшал обнесенный ветшающим каменным забором великолепный сад. Стены в кухне такие толстые, что в ней сохранялась прохлада даже летом. Верхний этаж был великолепен. Здесь располагалась длинная белая комната, в которой окна закрывались ставнями, стоило их открыть, и комната заливалась чистым, ясным светом.

Джесс на секунду представила себя здесь за работой и твердо заявила:

— Я выбираю этот дом.

Дом можно было снять сразу на год за двести долларов в месяц. Сам владелец жил в Гвадалахаре, и, вероятно, в будущем можно будет уговорить его и вовсе продать дом Джесс.

«Странно, — писала Джесс Гвиннет и Катрионе, — но мне кажется, что я всю жизнь прожила именно здесь».

Вскоре Джесс написала еще одно письмо.

«Дорогая Виктория,

Как видишь, я теперь живу в Сан-Мигеле, штат Гуанахуато, что очень-очень далеко от Глосестершира. Мне кажется, я с первого же мгновения поняла, что это место — мое. Не ты ли тому причиной? Не исключаю такой возможности. Свет здесь совершенно потрясающий: я в жизни нигде не видела подобного света. И поскольку я тут все ясно так вижу, быть может, мне откроется и нечто большее в понимании смысла нашей жизни. Когда-нибудь я все же найду его.

Получился замечательный компромисс: теперь я предоставлена себе и могу общаться с людьми, когда захочу, а Рафаэль живет всего в четырех часах езды на машине.

У меня по-прежнему остается собственность в Калифорнии: буду ездить туда несколько раз в год, поскольку не собираюсь расставаться со своим агентом по продаже картин в Сан-Франциско. И еще я не хотела бы разрывать все связи с Максом и Андреа.

Вспоминая о них, я постоянно хочу попросить у тебя извинения за то, что наговорила тебе во время нашей последней встречи. Простишь ли ты меня? Я не имела права изливать весь свой гнев на тебя. Ты вовсе не суррогат Танкреди, и ты совершенно верно сказала, что никто не заставлял Стефана принимать наркотики. Мои обвинения совершенно непростительны, но они следствие чрезмерной эмоциональности, замешательства и самокопаний.

Не знаю, находишься ли ты еще в Манагуа. Теперь уже эта затянувшаяся история закончилась, и сандинисты, вероятно, окончательно пришли к власти, так что ты скорее всего умчалась в какую-нибудь новую горячую точку. Но, Виктория, если тебе только доведется как-нибудь быть в Мехико, пожалуйста, дай мне знать.