Возвращение Остапа Крымова - Василий Катунин

Остап Семенович, ну как вы можете ставить в один ряд таких разных людей? — возмутился Нильский.

Почему разных, Сан Саныч! Если у Сталина усы были другого покроя, чем у Гитлера, а у Мао, в отличие от Кастро, вообще не росла борода, это значит — разные? Если Пол Пот уничтожил три миллиона камбоджийцев, а Муссолини — всего один миллион итальянцев, то последний лучше, чем первый, в отношении три к одному? Нет, Папа научил их главному — превращать большое количество личностей в большую обезличенную толпу безмозглых баранов. Гитлер даже создал фабрики по производству чистокровных типовых немцев. Папа научил их еще считать, что каждый из них умней своего народа.

Остап слегка покраснел, и невооруженным взглядом было видно, что начинал нервничать.

Значит демократов надо выбирать, — резюмировал Нильский монолог Остапа.

Демократов!? — иронично воскликнул Остап. — А что у них есть демократического, кроме названия? Демократия — это понимание того, что лучшего способа существования для народа, чем демократия, нет. А я уверен, что в каждом из сегодняшних так называемых демократов, рвущихся к власти, сидит глубокое убеждение, что лучшей политики для нашего народа, чем кнут и пряник, нет.

Жора, внимательно слушавший разгорячившегося оратора, решил, скорее не для поиска истины, а чтоб не отстать в споре, подкинуть новую версию.

Богатых надо у власти ставить, они красть не будут.

Остап убил Жору коротким взглядом и обратился к Нильскому.

Вот этот не по годам развитый юноша считает, что управлять должен тот, кто уже накушался. Бред пьяного опоссума! Ну, во-первых, с чего вы решили, что они уже накушались? Если у вас в кармане рубль, а у него десять тысяч, вы думаете, что ему хватает? Во-вторых, меня очень берет сомнение насчет их морального облика. Все великие состояния наживаются нечестным путем. Это цитата, молодой человек, — кинул Остап в сторону Жоры. — Я это по себе знаю. Власть у таких людей не поменяет их сущности. Люди для них — это тот же материал, что и прежде, только в больших масштабах.

Жора, подпрыгивая на стуле, потянул руку, как ученик за партой.

Я знаю! Ученых надо ставить, — ему казалось, что последняя версия заведет Остапа в тупик.

Короткий саркастический смех сразу поставил крест на свежей гипотезе Пятницы.

Не надо лепить марки на почтовых голубей! Ну, что вы скажете на этот лепет, Нильский? А кто выдумал отравляющие газы, кто вырезал для продажи у людей почки, печень и даже гениталии? И потом, вы заметили, что хорошие ученые, художники и — я предваряю ваш вопрос насчет композиторов, — и композиторы ни разу не приходили к власти? Как вы думаете, почему? Да потому, что кишка тонка! Власть надо уметь не только брать, но и защищать. Крепкими диктаторами всегда были лавочники и военные, а не люди творческие.

А что вы скажете насчет священников, служителей церкви? — спросил Нильский, сощурив глаза.

И это говорите мне вы, самый научный из младших научных сотрудников!? А инквизиция! А крестовые походы! Половина всех войн современности происходит на религиозной основе. Эти бородатые и усатые мужи в рясах всех покроев и стилей толкуют, по сути, одни и те же истины об одном и том же Боге, но за каждую мелкую интерпретацию готовы горло друг другу перегрызть. Та же борьба за власть, через борьбу за умы.

А женщины? — неожиданно для себя предложил Жора.

Ха! Как известно, Смольный был институтом благородных девиц, а стал штабом революции, набитым матросней и еврейской интеллигенцией с маузерами. Женщина у власти — это временный вариант. К тому же, находя принципиальные анатомические различия между мужчиной и женщиной, я должен отметить, что в политике все равны, как шарики в подшипниках.

Аристократия! — предложил Нильский.

Римская империя, лень, гниение и распад, — коротко ответил Остап.

Националисты, — неуверенно пискнул Нильский.

Гитлер, — увесисто возразил Крымов.

Человек из народа! — ударил себя в грудь Жора.

Батька Махно! — не удостоив Жору даже взглядом, сказал Остап.

А что вы скажите насчет собственной кандидатуры? — спросил ни в чем не уверенный Нильский.

Боже упаси! Зачем мне такие соблазны? Я сочетаю в себе скрытые пороки всех вышеперечисленных групп, поскольку живу уже пятую жизнь.

Нильский и Жора вспотели и глубоко дышали, как будто только что убегали от носорога.

Хорошо, маэстро, — сдался Нильский. — Ну, кто тогда? Вы знаете ответ?

Остап обвел всех взглядом, полным идейного превосходства. В комнате воцарилась нерекламная пауза.

Конечно, — спокойно сказал Крымов, — но это мое мнение, и я на нем не настаиваю. Я — не пророк. Золотых ключиков много, дверь — одна.

Скажите, Бога ради! Мы уже всех перебрали! — взмолился Нильский.

Не всех. Вы забыли одну, но очень заметную фигуру. Почему-то сейчас почти никто не помнит о ней. А ведь века жили вместе.

Вы про кого? — спросил Жора, не собираясь напрягать и без того скудные умственные способности.

Я про царя, — сказал Остап и поднял вверх указательный палец. — Да, да. Я имею в виду именно этот институт совести российского народа, который уничтожили большевики, чтобы отобрать у нас совесть вообще. Вы заметили, что царь — это единственный человек в истории этого государства, который не крал. Крали все — генералы, бояре, премьеры и придворные портные. А он не крал. Хоть ты его убей! Да, Ильич знал, как рубануть под корень. Разве можно было лишать эту страну с таким стойким халявным менталитетом такого светлого ориентира? Но лишили. Царь не вписывался в ленинскую теорию оболванивания масс.

А Ленин? А Сталин? Вы думаете, они украли хоть копейку? — спросил Нильский.

Зачем им было красть, если они знали, что все будет принадлежать им до самой смерти? К тому же царь полагал, что народ дан ему Богом, а вожди считали народ завоеванным. Наш монарх был редким случаем сочетания в одном лице и слуги, и правителя народа. Без национального стержня государство разрушается. Есть народы, которые увядают и чахнут без монарха. Вы думаете, Монако за какие заслуги кормит своего принца? Вы думаете, Англия напрасно содержит королевское семейство? Я думаю, величайшей трагедией России было истребление царской династии. Да, царь мог быть слабым, нерешительным и недальновидным. Но своим наличием он объединял народ вокруг идеи гордости за державу, вокруг веры в то, что есть хотя бы один не ворующий человек на Руси, который примет решение по совести… Еще в школе я, помню, сочинил две строчки:

И в красном царстве октября

Шуты остались без царя.

Отбросив нахлынувшие воспоминания, Крымов печально взглянул на Нильского.

Конечно, сейчас царь для этой страны — это пустая формула. Он никому из правящих здесь не нужен. И народ о нем уже окончательно забыл, сам не осознавая, что глубоко в генах в нем сидит потребность в царе. Угробив одного самодержца, наш народ тут же придумывает себе нового. Вначале в лице Сталина, потом — Хрущева и Брежнева. Вот только последние десять лет болтаемся без царя в государстве и в голове. Утомились, видно, от самозванцев.

Крымов замолчал, и серые глаза его, налившись свинцом, погасли, скрывая от окружающих только ему видимое и понятое.

В обозримом прошлом…

Умирать можно долго, но, умерши, бесполезно стучаться обратно в жизнь. Убитая совесть умирает навсегда, как навсегда умирает человек. И призванная обратно в жизнь, она, как ожившее человеческое тело, как зомби, с загустевшей в венах кровью и неподвижными глазами, ходит по земле. Лишенная души и слов, холодной тенью бродит она среди живых людей, пугая их своей чужеродностью и вызывая жалость старомодным вкусом.

О совесть! Самая одинокая из всех женщин! В глазах твоих застыла Луна, в душе твоей — осень, сердце молчит, как черное звездное небо. Песочные часы твоего завода пусты. Ты сидишь одна на потрескавшейся скамье пустынного летнего кинотеатра, и над головой твоей бушуют в ночном ветре верхушки тополей.

На экране — черно-белая глухонемая хроника…

1912 год. Плавно и величественно движется праздничный кортеж во главе с царской семьей.

Развеваются белые перья великолепных дамских шляп, сверкает золото эполет, серые в яблоках исполинские жеребцы колышут серебристыми плюмажами. Сквозь яркие вспышки, черные и белые полосы старой пленки, как в слепом дожде, идет, припадая на больную с детства ногу, царевич, влекомый за руку отцом…

Ленточки матросской бескозырки, трепещущиеся на ветру… Белоснежные кружевные гольфы бесполого ангела… Беспокойное детское личико смотрит прямо с экрана, завораживая своей чистотой и святостью. Ясные голубые глаза восьмилетнего ребенка всматриваются сквозь слепой дождь изношенной пленки, сквозь шквал пронесшихся лет в усатое лицо недочеловека в кожаной куртке, целящегося через шесть лет в нижнем этаже дома Ипатьева в его розовый чистый лоб. Добрые всепрощающие глаза мальчика пытаются всмотреться в озабоченные лица матросов и солдат, второпях стреляющих в недоумевающее сердце его отца, в теплую грудь его матери, в девственные животы его сестер. На лице его — детский страх перед болью и детское удивление от открытия новых жутких истин. На лице его — печать неотвратимой смерти и милосердная покорность принять ее, чтобы искупить великий грех этих по-воровски суетливо стреляющих людей. И их родителей, и их детей, и всех людей, убивающих и молчащих, равнодушных и лживых, алчных и беспощадных…