Жизнь в белых перчатках - Махер Керри

Грейс посмотрела вниз, на свои руки. На левой теперь было колечко с бриллиантами и рубинами, которое Ренье накануне надел ей на палец со словами:

— Настоящее кольцо пока еще не готово, прости. Но я надеюсь, тебе будет приятно поносить пока это, временное. Я так хотел сделать тебя своей, что не мог больше ждать ни дня.

Они сидели у нее в квартире, завтракали в столовой за сияющим и практически никогда не используемым обеденным столом, и Грейс теребила край своего жакета от Диора, мимолетно призадумавшись, удастся ли ей забрать этот стол с собой в Монако, — ведь она так долго колебалась и мучилась, прежде чем его выбрать. Однако более актуальные эмоции бурлили в ней, как горячая, пузырящаяся смесь в ведьмином котле. Какая-то ее часть возмущалась предстоящим осмотром, полагая его абсурдным, — ведь если Ренье любит ее и хочет на ней жениться, то не о чем больше и говорить. Сможет она иметь детей или нет, не имеет никакого значения. Но ведь Ренье как-никак был князем. Он совершенно четко дал ей понять, что правитель Монако должен произвести на свет наследника, чтобы княжество сохраняло свою независимость. Грейс была достаточно практичным человеком, чтобы понимать: брак для Ренье — не только веление сердца, но и важнейшее деловое предприятие, пусть даже ей это ужасно не по душе.

Говоря по правде, она куда сильнее гипотетического бесплодия (ведь, в конце концов, ее мать родила четверых, старшая сестра — двоих, да и Лизанна почти наверняка уже забеременела) боялась, что князю донесут о ее утраченном целомудрии. Грейс была практически уверена, что ему и так об этом известно, в точности как она знает о его многолетнем романе с Жизель Паскаль и о том, что он, соответственно, тоже не девственник. Но смириться с тем, что обо всем узнают вдобавок его врач и священник — и, вероятно, осудят ее, как когда-то осудил Олег? Нет, нужно как-то выяснить, важен ли в данном случае этот аспект.

— Ты уверен, что только это имеет значение? — спросила она Ренье. — Могу заверить, я совершенно здорова. — Ох, да скажи все как есть, пронеслось у нее в голове. Незачем начинать брак с обмана. — Просто я… — «Ради всего святого, да говори уже», — подумала она.

Ренье снисходительно улыбнулся, и Грейс поняла, что он рад видеть, как она старается быть честной.

— Я знаю, Грейс, — спокойно проговорил он. — И если уж говорить совсем начистоту, только рад. Мне нравится твоя независимость, не говоря уже о твоей прельстительности, и ты не обрела бы таких качеств, если бы всегда была пай-девочкой. Клянусь, врача интересует вовсе не это.

«Слава богу», — подумала Грейс, и ей почти сразу стало легче.

— Хорошо, — сказала она вслух.

Обследование как таковое мало чем отличалось от обычного ежегодного медосмотра с добавлением множества вопросов, касающихся репродуктивной истории семьи. На следующее утро, когда Грейс встретилась с Ренье и отцом Такером, никто из них осмотра не упомянул. Видимо, она соответствовала всем требованиям, потому что следующая карта, касающаяся деловой стороны будущего брака, была раскрыта почти немедленно. Отец кричал ей в трубку:

— Этот средиземноморский сукин сын хочет за тобой два миллиона долларов! Как будто моей дочери недостаточно, ему еще и приданое подавай. Силы небесные, вообще-то через несколько дней наступит тысяча девятьсот пятьдесят шестой год!

— Но, папа, — начала она, жалея, что Ренье не предупредил ее об этом пункте брачного контракта, хотя о необходимости подписать этот документ сообщить успел. Сегодня она должна была получить копию. Получается, у отца его копия уже на руках? Иначе откуда бы ему знать про приданое? — Папочка, не забывай, князь Ренье из европейского правящего дома, а у них там все не так, как у нас.

— И даже не спрашивай меня насчет твоей матери, — гнул свое отец. — Она вне себя из-за того, что свадьбу нельзя устроить в Филадельфии.

Что ж, по крайней мере, к этому Грейс была готова. Перед тем как уехать в Нью-Йорк, она даже поднимала эту тему в разговоре с матерью, но та от возбуждения предстоящей помолвкой, кажется, не услышала ни слова.

— Папочка, чтобы все получилось, нам всем придется пойти на какие-то компромиссы…

— Два миллиона долларов — это не компромисс, Грейс! Это грабеж средь бела дня. Ты вообще уверена, что у этого парня есть хоть какие-то свои деньги? На что ему наши два миллиона?

Это было уже слишком. Грейс умудрилась быстро свернуть разговор, сославшись на репетицию «Высшего общества». Идти туда действительно нужно было, но больше всего на свете ей сейчас хотелось свернуться калачиком под одеялом и расплакаться. Или уснуть. Это ведь всего лишь деньги. Что они могут значить по сравнению с целой жизнью с мужчиной, который сделает ее счастливой? Когда ей в следующий раз представится такая возможность и представится ли вообще? Этой пришлось ждать так долго…

Но у нее не было времени предаваться горю. Грейс надела свои зимние перчатки и немного утешилась от вида собственных рук, обтянутых коричневой кожей, и проступавшего из-под нее временного помолвочного кольца. Она по-прежнему была самой собой.

В перерыве между уроками пения она позвонила Мари, которая, по счастью, могла встретиться с ней за обедом. Пребывая в эйфории, Грейс уже позвонила нескольким самым близким подружкам и сообщила им о помолвке, но теперь с одной из них следовало хорошенько побеседовать. И сегодня, когда Грейс в любой момент могла расплакаться, ей был нужен кто-то, кому можно признаться в страхах и разочарованиях относительно медосмотра и брачного контракта и рассказать, как повел себя отец, узнав о приданом. Они договорились встретиться у Грейс дома, потому что ей было не вынести даже мысли о назойливых репортерах, которые станут за ней охотиться. Она заказала еду в близлежащем китайском ресторане, открыла бутылку вина, а когда Мари пришла, крепко обняла ее.

— Как поживает будущая княгиня? — спросила старинная подруга. — Со времен «Барбизона» ты проделала такой долгий путь!

— Я скучаю по тем временам, — ответила Грейс, пусть и не совсем правдиво. Она скучала скорее по ощущению из тех деньков — ощущению, что все возможно, что она молода и впереди у нее куча времени.

— С тобой все в порядке, Грейс? — спросила Мари озабоченным голосом.

Зачем она вообще позвонила подруге? Неужели чтобы действительно признаться в своих страхах и удрученности? Эти чувства затопили ее и, как бурные воды, плескались внутри, грозя накрыть с головой. Если открыть шлюзы, станет намного легче!

Грейс улыбнулась и сглотнула.

— Конечно, со мной все в порядке, — проговорила она. — Я просто вымоталась.

И, пока они пили вино и ели палочками лапшу с овощами и свинину с грибами, принялась забрасывать Мари вопросами, лишь бы избежать разговора о собственной жизни. Когда подруга о чем-то спрашивала, Грейс уклонялась от ответов. «Нравится ли родителям Ренье?» А разве он может не нравиться? «Ты еще не объявила о помолвке, а пресса уже на тебя набросилась. Я могу чем-то помочь?» О, это не самое страшное! «Ты счастлива?» Счастливее и быть не может.

Пока они ели, явился посыльный с большим конвертом, на котором красовался герб Ренье, и Грейс точно знала, что в нем. Отложив его, она закончила трапезу, хотя содержимое конверта все время будто насмехалось.

— Грейс, точно все в порядке? — спросила Мари.

«Ей можно обо всем рассказать, — подумала Грейс. — Наверное, она поймет. Но кто вообще способен понять моего отца? И то, каково, прах его побери, быть невестой князя?»

— Точно, — ответила она, нервно теребя шов по краю бледно-голубой льняной салфетки. — Прости, что отвлекаюсь.

Грейс знала, что Мари чувствует: под поверхностью ее слов скрывается еще одна правда. Едва заметно подняв бровь, подруга, кажется, соображала, что сказать.

— Если тебе нужна моя помощь, Грейс, я тут. И помогу с чем угодно.

— Спасибо, — ответила Грейс осипшим от чувств голосом. Она откашлялась и добавила: — Похоже, вдобавок ко всему у меня еще и сенная лихорадка.