Заповедник - Патрик Лестевка

Старик уставился в большое безопасное небо. Хороший человек, отец Одди. Никогда не бил сына или жену, никогда не трахался на стороне, надрывался в вонючей жаре целлюлозного завода, чтобы обеспечить их. Ничего необычного. Просто добрый, порядочный человек.

- Война многому меня научила, - сказал он. - Большая часть этого была... бесполезной, - oн улыбнулся небу, как будто внезапно снизошло откровение. - Это игра для лохов, сынок. Бессмысленная. Никогда не ввязывайся.

Два месяца спустя он застрелился. Выстрел в голову из .45 "Desert Chief", когда oн сидел перед телевизором, тестовый шаблон отбрасывал разноцветные полосы на разбитые останки его лица. К его груди была приколота записка: "Если бы мне пришлось сделать это снова, я бы это сделал". Одди вспомнил, как много лет спустя нашел изогнутый осколок кости глубоко в ковре, крошечный осколок черепа своего отца.

Одди повернулся к Трипвайру и сказал:

- Знаешь, величайшей радостью в жизни моего отца был его сад. Он сажал эти ряды помидоров и сахарного горошка, перца и моркови. Он всегда возился с удобрениями и перегноем, чтобы, знаешь, получить максимум от почвы. Я помню, как он стоял на четвереньках, обрабатывал землю мотыгой, ожидая эти маленькие веточки зелени... - глаза Одди поднялись к небу, к пушистым ночным облакам, луна была размером с десятицентовую монету. - Я никогда не видел его более живым, более умиротворенным. Мой отец был садовником, мужик. Я имею в виду, он был солдатом, но он должен был быть садовником. Но мы почти никогда не оказываемся там, где должны, не так ли?

Трипвайр не ответил. Он не был груб; у него просто не было энергии для разговора. Он споткнулся, встал на колено, нашел внутренний источник силы и решимости, встал и пошел дальше. Он беспомощно дышал, как боксер после марафонского поединка. Пот пропитал его одежду и залил глаза, заморозил ресницы, ослепил его. Его живот и грудь были тяжелыми, словно наполненными мокрыми камнями. Он чувствовал себя как яйцо, зажатое между цементными блоками: малейшее давление, самый слабый удар, и он разлетится на миллион беспорядочных кусков. Ветви деревьев по обе стороны тропы соединились над головой, и он почувствовал, что на ощупь пробирается через бесконечный туннель. Теневые фигуры двигались среди деревьев вокруг него. Он сохранил осознание того, что они могут быть не более чем плодом разума, лишенного сна, и это удерживало его от того, чтобы дико стрелять в темноту.

Одна нога, вторая нога. Левая нога, правая нога. Красная рыба, синяя рыба...

Пока его тело занималось базовыми движениями, разум Трипвайра свободно блуждал. Воспоминания нахлынули и ушли без четкого ощущения цели или направления.

Он вспомнил, как трахал шлюху в борделе Сайгона. Ребенок сидел у кровати, наблюдая, как ее мать подмахивает и стонет. Он вспомнил, как схватил волосы шлюхи в кулак и потянул так сильно, как только мог. Ему нужно было услышать ее крик. Ему нужно было, чтобы девочка услышала крики своей матери. Он не знал, зачем он это сделал. Сорок восемь часов назад он стоял на коленях на берегу залива Меконг с обезглавленным телом рыбака на коленях. Но он все еще не знал, почему он сделал это с той женщиной.

Он вспомнил еще один случай, когда он наткнулся на американского солдата на бамбуковой плантации за пределами Тхан Кхе. Мужчина - имя, выбитое на его колье-жетоне, гласило "Ричардсон" - был схвачен какими-то садистами из СВА, которые срезали бамбук на уровне земли и голым привязали Ричардсона к нему. К тому времени, как Трипвайр вышел на поляну, стебли бамбука, которые росли со скоростью два дюйма в день, почти проросли сквозь беднягу. Он помнил суровую зелень бамбука, торчащего из бледной груди Ричардсона, и пробки ткани на земле вокруг его тела, напоминавшие Трипвайру пробки грязи, усеивающие недавно аэрированное футбольное поле. Он помнил хитрое смещение почвы, когда бамбук проталкивался сквозь землю, сквозь Ричардсона - чертова штука росла так быстро, что ее можно было услышать. Он помнил, как один стебель пророс сквозь яичко мужчины, пронзив одно из его яичек, словно коктейльная оливка на пластиковом мече. Но каким-то образом парень все еще был жив, жив и смотрел на Трипвайра.

Ричардсон указал глазами на свою форму, которая лежала скомканной в пяти футах от него. Трипвайр обшарил карманы: зубная щетка, зубная нить, набор кастетов, кроличья лапка (какая чертова ирония), два презерватива из овечьей кожи и в нагрудном кармане письмо.

- Это то, что ты хочешь? - спросил Трипвайр.

Ричардсон кивнул, как мог. Вокруг все рос и рос бамбук.

Трипвайр развернул письмо и прочитал первые несколько строк:

- Дорогой Кевин, надеюсь, все хорошо. Салли сфотографировала меня на пляже и подумала, что я должнa отправить ее тебе.

Трипвайр посмотрел на фотографию, прикрепленную к письму. Девушка была высокой, ширококостной блондинкой. "Семнадцать лет", - предположил Трипвайр, длинные белые ноги, голубые глаза и кожа, как ванильное мороженое.

- Хочешь, чтобы я написал ей - рассказал, что случилось? - спросил он.

Ричардсон снова кивнул, но его глаза сказали нечто иное - "не говори ей, что я умер вот так", -  говорили эти глаза. - "Скажи ей, что я умер героем". Трипвайр обещал, что сделает это. Затем он выстрелил Ричардсону в череп из шведского пистолета, который он снял с мертвого вьетконговца.

Он так и не написал письмо. Через десять минут после того, как застрелил Ричардсона, он вытащил его из кармана, разорвал и разбросал куски по всем четырем ветрам. "Люди умирают", - думал он в то время. - "Парни здесь все время умирают, умирают анонимно и без оглядки, и почему она должна знать, когда тысяча других девочек, матерей и отцов никогда не узнают?" - И он не хотел лгать. - "Твой парень атаковал пулеметное гнездо косоглазых, уложил восьмерых из них, прежде чем один из подлых ублюдков пригвоздил его". Нет. Он не стал бы этого делать. Это было бы подтверждением того, во что он больше не верил. Поэтому он разорвал это письмо, конверт с обратным адресом и подбросил их в небо.

Но теперь, оглядываясь назад, он знал, что должен был написать это письмо, дать красивой ширококостной блондинке знать, что случилось с молодым человеком, которого она любила так много лет назад. Лгать, если бы пришлось, потому что иногда ложь допустима, если она приносит мир. Но он не написал это письмо. Он