Покорившие судьбу - Валери Кинг

Пока Блэкторн смотрел на Джулию долгим прощальным взглядом, боль утраты все глубже вгрызалась в его сердце. Он уже хотел отвернуться, чтобы покинуть Монастырскую усадьбу навсегда, но вспомнил о кольце с изумрудом, достал его из внутреннего кармана и протянул Джулии.

Она вздрогнула от неожиданности.

– Откуда это у тебя? – Лицо ее вдруг жалобно сморщилось, в глазах заблестели слезы.

– Я выиграл его у твоего отца вечером накануне его самоубийства, и у меня тогда же возникло подозрение, что вряд ли оно принадлежит ему: скорее всего кольцо твое или же осталось от леди Делабоул. Я собирался вернуть тебе его сегодня – или, если ты захочешь, надеть его тебе на палец в день нашей с тобой свадьбы.

Джулия дрожащими пальцами взяла у него кольцо. Из ее глаз выкатились слезы.

– В тот день мой отец каким-то образом разыскал его и исчез, не сказав никому ни слова. Знай я, что кольцо у него, я бы ни за что не позволила ему выносить его из дома, тем более брать с собой на игру. Оно досталось мне от мамы… Я уже не чаяла его увидеть. Как странно, что все это время оно находилось у тебя. Ты хоть понимаешь, что, вернись оно ко мне до твоего отъезда в Корнуолл, мне не надо было бы выходить за твоего дядю? Ведь этот изумруд стоит целого состояния. – Она смахнула рукавом катившиеся слезы.

Он окинул ее долгим задумчивым взглядом.

– Что ж, возможно, и хорошо, что я не отдал его тебе сразу. Если сейчас тебя не хватило даже на месяц ожидания, то что было бы дальше? Да, пожалуй, так даже лучше. Ну да Бог с тобой. Мне пора.

Блэкторн быстро обошел ее и направился к лестнице. Лишь вскочив в седло и пустив лошадь галопом по буковой аллее, он дал волю своему гневу.

Джулия подошла к окну и остановилась у залитого водой стола. Розы, лежавшие в луже между фарфоровых осколков, уже поникли. Она вытащила из рукава носовой платок и принялась вытирать столешницу. Из аллеи донесся отчаянный крик Эдварда, спешащего прочь из Монастырской усадьбы. Джулия с тоской обернулась к окну и прижала ладони к холодному стеклу. Ее жизнь и счастье удалялись от нее навсегда, и она могла теперь лишь лить слезы отчаяния да корить себя за поспешно сделанный роковой шаг.

16

Бат, Англия

Рождество, 1814

– Ой, миледи, mon dieu! – со смехом воскликнула Габриела, заглядывая Джулии через плечо. – Сэр Перран будет сердиться!

Джулия улыбнулась отражению служанки в зеркале. Она изо всех сил старалась сдерживать себя, но радостное возбуждение проявлялось в каждом ее движении.

– Еще как! – отозвалась она. – Но сегодня мне нет до этого никакого дела.

– Ручаюсь, майору ужасно захочется умыкнуть вас… под веточку омелы – и поцеловать! – Склонив голову набок, Габриела лукаво прищурилась. – Нет-нет, миледи, не надо испепелять меня взглядом. Лучше взгляните на свой брак, как француженка. Вы счастливы? Нет. Значит, вам нужно завести любовника. Я понимаю, вы выходили замуж по расчету – что тут такого, так многие поступают в вашем кругу. Но, поверьте, во Франции у вас бы уже давным-давно был любовник! Разве вы получаете все, о чем можно мечтать, от собственного супруга?.. – Тут служанка выжидающе приподняла брови, будто и впрямь рассчитывала услышать ответ на свой нескромный вопрос.

Джулия укоризненно покачала головой.

– Как тебе не совестно? Разве можно задавать такие вопросы о человеке, который платит тебе жалованье? Ей-Богу, мне бы следовало отказать тебе от места.

– Чтобы заслужить любовь и уважение, одного жалованья мало. Нужна еще доброта. А у сэра Перрана нет доброты. Он обращается с вами очень дурно, и лучше всего вам от него уйти.

Это, пожалуй, было уже слишком, и Джулии пришлось напустить на себя изрядную строгость.

– Прошу тебя, Габриела, не говори больше подобных глупостей – не то мы и впрямь с тобой поссоримся…

После смерти леди и лорда Делабоулов Габриела постепенно стала значить для Джулии много больше, чем просто служанка. В ней была душевная теплота, которая помогала Джулии пережить самые тяжелые минуты, и в то же время удивительная, несгибаемая сила духа. Она одна знала о том, насколько несчастлива ее хозяйка. В какой-то степени она заменяла ей мать и одновременно подругу.

– Ах, миледи, я все понимаю, – произнесла она со своим бесподобным и неизгладимым французским акцентом. – Но сегодня я просто ничего не могу с собой поделать. Вы слишком молоденькая и хорошенькая, чтобы заживо хоронить себя в собственном доме. Ума не приложу, почему ваш супруг желает непременно жить здесь, в Хатерлее? Ведь у него в Монастырской усадьбе так красиво. Нет, я не понимаю месье! Он обожает ваш Хатерлей прямо-таки до безумия. «Это не трогать! То не двигать! Где та картина, что висела тут вчера? Все должно оставаться без изменений». По-моему, если завтра в доме потекут потолки, он и их прикажет «оставить без изменений». Может, он не в своем уме?

Джулия едва заметно улыбнулась.

– Очень может быть, но сегодня меня это почему-то мало заботит.

Отвернувшись наконец от Габриелы, с которой, надо сказать, она была во многом согласна, Джулия еще раз внимательно осмотрела собственное отражение. Ее длинные волосы были собраны в низкий пучок, лишь на лбу и на висках дрожали легкие золотистые завитки; на голове красовался венок из искусственных белых роз, надетый наподобие диадемы. Платье из ярко-синего шелка на чехле абрикосового атласа казалось особенно легким и летящим: это было совместное произведение Джулии и Габриелы, изготовленное в строгой тайне от сэра Перрана.

Через шесть месяцев после смерти лорда Делабоула период обязательного ношения траура закончился. Джулия не могла больше видеть черного. Сэр Перран уже позволил младшим сестрам заказать себе бальные платья любых расцветок по собственному выбору – разумеется, предварительно согласовав с ним выбор ткани и фасон. Однако Джулия, в соответствии с его желанием, должна была оставаться в трауре. Баронет самолично заказал черное бальное платье для своей жены у известной лондонской модистки. Платье было из превосходного тончайшего шелка, однако с высоким глухим воротом и таким длинным тяжелым шлейфом, что танцевать в нем было бы невозможно. К тому же шлейфы уже давным-давно вышли из моды, только изредка встречался еще удлиненный сзади подол. Надеть же на себя это уродливое творение высотою в семь футов не решилась бы ни одна здравомыслящая женщина.

По словам сэра Перрана, это платье должно было придать ей царственный вид, однако Джулия прекрасно понимала, что дело не в этом. Просто он не хотел, чтобы она танцевала, особенно сегодня.

Но именно сегодня она должна была танцевать!