Мемуары дипломата - Джордж Бьюкенен

Г. Уалпол, выполняющий, как вы знаете, столь блестящую работу в нашем информационном бюро, весьма озабочен доходящими до него слухами и просил меня опубликовать какое-нибудь сообщение с целью парализовать влияние этой германской пропаганды". В начале ноября только что организованное англорусское общество устроило в день своего открытия собрание под председательством М. Родзянко в городской Думе. Так как мне пришлось там говорить, то я воспользовался случаем, чтобы показать, как старается германская партия в России отравить общественное мнение и направить его против Великобритании; как она изображает дело так, будто мы вовлекли Россию в войну; как она обвиняет нас в продолжении войны с целью господства над миром и эксплоатации России. Указав, что вся эта ложь распространяется с целью подорвать наш союз и проложить путь к преждевременному миру, я закончил: "Не только на полях сражений Европы должна продолжаться война до победного конца. Окончательная победа должна быть также одержана над еще более коварным врагом в нашем собственном доме".

Несколько дней спустя открылась Государственная Дума, и Милюков в исторической речи заклеймил Штюрмера, как изменника, тогда как Пуришкевич, который был два года тому назад ультрареакционером, приглашал министров в страстной речи броситься на колени перед императором, сказать ему, что дело так дальше итти не может, умолять его освободить Россию от Распутина и от всех темных влияний, которые предают ее.

В письме, написанном мною в министерство иностранных дел, от 16 ноября, я говорил:

"Собрание в день открытия нашего нового Англо-Русского Общества, состоявшееся на последней неделе, имело большой успех, и моя речь встретила очень хороший прием как здесь, так и в Москве. Вчера в Думе Великобританию особенно горячо приветствовали аплодисментами, и, как заметил кто-то, это был "английский день". В это утро, когда мы обсуждали вопрос об опубликовании нашего соглашения относительно Константинополя, Штюрмер сказал Палеологу, не получившему никаких инструкций по этому вопросу: "Вы видели, какой горячей овации удостоился ваш британский коллега вчера в Думе. Это случилось, вероятно, благодаря тому, что члены Думы слышали, что правительство его величества согласно на передачу России Константинополя". Не могу объяснить, почему он заявил это, когда он знает очень хорошо, что причиной сочувственной нам демонстрации было то обстоятельство, что мы подвергаемся нападкам со стороны германофильской партии.

Когда Палеолог и я собирались уходить, то Штюрмер попросил меня остаться. Сказав мне, что он предполагает возбудить судебное дело против Милюкова за речь, в которой последний обвинял его в измене, он обратил мое внимание на следующие два места в этой речи:

..."Чтоб выяснить все пути и средства германской пропаганды, о которой недавно так откровенно говорил сэр Дж. Бьюкенен, нам необходимо произвести законченное расследование"...

..."Вот почему я не удивился, когда услышал от британского посла серьезное обвинение против известной группы людей, желающих подготовить почву для заключения сепаратного мира".

Он спросил затем, сказал ли это Милюков с моего разрешения, так как иначе ему не было бы надобности называть меня. Я возразил, что я не разговаривал с Милюковым со времени своей речи, но что я не могу быть в претензии за его ссылки на мои слова, сказанные на собрании, на котором он присутствовал. Я должен был ответить в этой речи на нападки, которым подвергается моя страна, и я лишь дословно воспроизвел то, что говорилось о Великобритании как в Петрограде, так и в Москве. Штюрмер заявил, будто он не читал моей речи, и спросил, какие лица являются лидерами антибританской кампании. Когда я ответил, что именно это я и стараюсь установить, он попросил меня поставить его в известность, если я узнаю что-нибудь об этом...

Если произойдут волнения, то, как мне передают, армия откажется сражаться. Если волнения возникнут, то они будут вызваны скорее экономическими, чем политическими причинами, и начнут их не рабочие на фабриках, но толпы, стоящие на морозе в очередях у продовольственных лавок".

Штюрмер пал прежде, чем началась буря, которую он вызвал. В течение короткого пребывания императора у императрицы Марии Федоровны в Киеве последняя говорила с ним столь серьезно относительно политического положения, что по возвращении в ставку в конце ноября его величество решил расстаться со Штюрмером. Императрица Александра Федоровна, по настоянию которой Штюрмер был приглашен, пыталась спасти его, но безуспешно. Ей удалось, однако, предотвратить сколько-нибудь радикальную перемену политики. Ее величеством, к несчастью, владела мысль о том, что ее призвание заключается в спасении России. Она думала, что самодержавие есть единственный режим, который может обеспечить единство империи. Она знала, что император был слаб, и потому она внушала ему твердость. Она неоднократно повторяла ему, что он должен быть самодержцем не только по имени, но и на деле. Желая помочь ему и хоть отчасти облегчить ему бремя двойной роли самодержца и верховного главнокомандующего, она приняла активное участие в управлении страной и, защищая политику "напролом", была искренно убеждена, что действует в интересах России. Она находилась до такой степени под властью мысли о недопустимости какого бы то ни было ослабления самодержавия, что противилась всяким уступкам, советуя в то же время императору считаться при выборе своих министров в большей степени с их политическими убеждениями, нежели с их деловыми способностями.

Слабый всегда уступит сильному, - и император подпал всецело под ее влияние. Небольшая же клика бессовестных эгоистов и авантюристов в свою очередь оказывала влияние на ее величество, пользуясь ею в качестве бессознательного агента для проведения своих личных политических целей и для удовлетворения своего честолюбия. В особенности же она руководилась указаниями Распутина, когда подавала советы императору, а так как она не обладала здоровьем, ибо под влиянием тягостей войны, беспокойства за сына и переутомления от работы в госпиталях она впала в состояние невроза, то она все более и более подчинялась гибельному влиянию Распутина.

Штюрмера на посту председателя совета министров сменил министр путей сообщения, который при всей своей реакционности был, однако, сторонником разумных реформ; в то же время министром иностранных дел был назначен Покровский. Последний, будучи человеком широкого ума, честным и интеллигентным, придерживался умеренных взглядов и был признанным авторитетом в финансовых и экономических вопросах; он выказал себя превосходным министром. Однако, как ни были удачны эти и еще несколько менее важных назначений, все же никакое правительство, членом которого был Протопопов, не могло работать в согласии с Думой. Принадлежа к октябристам, или умеренно-либеральной партии, Протопопов был товарищем председателя Государственной Думы и возглавлял делегацию Думы и Государственного Совета, посетившую Францию и Англию летом 1916 года. На обратном пути он имел беседу в Стокгольме с германским финансистом Варбургом, серьезно его скомпрометировавшую. Его объяснения не удовлетворили Думы, и, увидев, что он лишился всякой поддержки этой палаты, он решил переметнуться на сторону придворной партии. Он подружился с Распутиным и Питиримом, а так как на аудиенции, которую он получил для доклада о посещении делегацией Лондона и Парижа, его вкрадчивые манеры произвели благоприятное впечатление на императора и императрицу, то благодаря влиянию названных лиц он был назначен министром внутренних дел. Его не вполне нормальный, неуравновешенный ум вскружился от неожиданно попавшей в его руки власти, и он пошел по пути ультрареакционной политики, которая, в связи с тем, что он являлся политическим ренегатом, сделала его невыносимым (bete noire) для Думы. Трепов, сознававший это, пытался при своем назначении председателем совета министров убедить императора уволить в отставку Протопопова и добился бы успеха, если бы не вмешалась императрица. После этого он пытался выйти в отставку, но его величество отклонил ее.