Мемуары дипломата - Джордж Бьюкенен

В октябре я посетил в первый и единственный раз императорскую ставку в Могилеве. За несколько недель до того я получил предписание известить морского министра о том, что король желает пожаловать знаки большого креста ордена Бани адмиралу, командующему балтийским флотом, в знак особого внимания к русским морским силам. Адмирал Григорович возразил, что главнокомандующий балтийского флота равен по положению главнокомандующему черноморского флота, и что пожалование знака отличия одному с обходом другого создало бы нежелательное впечатление неравенства. Ввиду этого я предложил просить императора, как верховного главнокомандующего всеми русскими сухопутными и морскими силами, принять орден в знак высокой оценки королем услуг, оказанных русским флотом. Этот совет был принят, и когда император был запрошен об этом, то он прислал мне теплое письмо, извещая о своем согласии и приглашая в то же время приехать в ставку, как только я получу знаки отличия, взяв с собою столько лиц из состава моего посольства, сколько я сочту нужным; второе и еще более настойчивое приглашение пришло ко мне через несколько дней. Поэтому, как только знаки отличия прибыли, я попросил Штюрмера известить меня, когда будет угодно его величеству принять меня. Штюрмер, которому была совсем не по вкусу мысль о том, что я буду видеть императора один, тотчас же ответил, что так как он сам собирается ехать в ставку через несколько дней, то он хотел бы устроить, чтобы мы выехали туда вместе. Я ответил, что это было бы для меня всего приятнее, но что так как император дал мне понять, что я должен приехать немедленно, то я вынужден просить его испросить повеление императора без дальнейшего отлагательства. Ответ был такой, какой я предвидел, и так как Штюрмер не мог лично присутствовать на моей аудиенции, то он предпринял иные шаги для того, чтобы вставить мне палки в колеса.

Я приехал в Могилев 18 октября в сопровождении генерала Нокса и капитана Гренфеля, наших военного и морского атташе, а также Брюса, управляющего канцелярией. Император тотчас же принял нас в короткой частной аудиенции, и после того, как я, произнеся соответствующую речь, вручил ему знаки большого креста ордена Бани, его величество беседовал с нами еще около 10 минут. Императрица, которая прибыла вместе со своими дочерьми за несколько дней до того, не присутствовала за завтраком, поданным после нашей аудиенции. Вместо того, чтобы быть усаженным возле императора, как это было в обычае при такого рода официальных случаях, я оказался между великой княжной Ольгой и одной из ее сестер, так что для меня было невозможно разговаривать с его величеством. После завтрака составился свободный кружок, но так как генерал Генбери Вильяме сказал мне, что император наверняка пригласит меня для беседы и свой рабочий кабинет, то я не пытался приблизиться к нему. Поговорив с некоторыми из прочих своих гостей, его величество подошел ко мне и в теплых выражениях поблагодарил за мой приезд.

Когда он уже прощался со мною, я взял на себя смелость прервать его, сказав, что хотел бы поговорить с ним о кое-каких вещах; получив на это разрешение, я сказал, что его величество вскоре будет принимать в прощальной аудиенции японского посла по случаю его назначения министром иностранных дел в Токио. Виконт Мотоно очень хорошо расположен по отношению к России, и его величество может с успехом использовать его могущественное влияние для помощи России. Япония уже снабдила русскую армию оружием и аммуницией, и в настоящее время как раз возможно, что ее можно было бы побудить послать контингент войск на русский фронт, если бы ей была предложена существенная компенсация. Одобряя эту мысль в принципе, император спросил, не могу ли я сделать каких-нибудь указаний на характер компенсации. Я ответил, что я не могу сделать определенного предположения, но что я скорее делаю вывод из одного замечания, сделанного виконтом Мотоно в одном из наших недавних разговоров, что для его правительства была бы весьма приемлема уступка русской, т.-е. северной, половины Сахалина. Император сразу же сказал, что об этом нечего и говорить, так как он не может уступить ни одной пяди русской территории. Я отважился напомнить его величеству знаменитое изречение Генриха IV: "Париж стоит обедни", но без успеха. Когда я увидел, что императору не совсем по себе, я не пытался продолжать разговора и спросил в заключение, не предполагает ли его величество возвратиться в Царское. "Да, - ответил император, - я надеюсь там быть через несколько недель, и я буду очень рад вас видеть. У нас с вами будет тогда длинная беседа".

Штюрмер и его могущественные придворные друзья, подозревавшие меня в том, что я работаю против них, старались устроить так, чтобы я не мог иметь частной беседы с императором. Однако, что меня удивило всего больше после выражения его величеством горячей благодарности за внимание, оказанное его флоту, так это то, что он за завтраком не поднял бокала, как этого требовал обычай, за здоровье короля и не надел знаков ордена Бани.

Что Штюрмер боялся, как бы я не использовал своего влияния на императора во враждебном ему направлении, было очевидно из перемены его тактики, когда я попросил через несколько недель обещанной мне аудиенции. Мне случилось быть у него на обеде в честь виконта Мотоно, отъезжавшего японского посла, вечером того дня, когда я написал ему, что император выражал желание видеть меня по своем возвращении в Царское. К моему большому удивлению, я удостоился на этот раз впервые самого лестного приема как со стороны хозяина, так и хозяйки. В ответ на восхищение, выраженное мною по поводу цветов на обеденном столе, последняя спросила меня, какие из них нравятся мне всего больше, и два растения, на которые я указал без всякой задней мысли, были присланы на следующее утро в посольство. После обеда Штюрмер подошел ко мне и сказал по-французски: "Вы видите, г. посол, что ваши опасения по поводу назначения г. Б. (отъявленный германофил, против назначения которого на высокий пост в министерство иностранных дел я недавно протестовал) были неосновательны. Я глубоко сожалел бы, - продолжал он, если бы сделал что-нибудь такое, что не встретило бы вашего одобрения. Мое сильнейшее желание состоит в том, чтобы мы всегда работали вместе в самых близких отношениях и с полным доверием, и чтобы вы и впредь на многие годы продолжали представлять вашего государя в Петрограде".

На самом деле меня просили двое из членов императорской фамилии сделать попытку убедить императора порвать со Штюрмером ввиду того, что он не пользуется доверием союзных правительств, и позондировать у его величества почву относительно возможности возвращения Сазонова. Я намерен был сделать это, но Нератов, товарищ министра иностранных дел, предостерег меня, сказав, что поднимать этот вопрос было бы преждевременно. Поэтому я ограничился при своей аудиенции настойчивым указанием на рост германского влияния и на антибританскую кампанию, а также на серьезность внутреннего положения. Если, говорил я императору, я предпринял столь серьезный шаг по поводу нападок Булацеля на британскую армию, то это потому, что, как мне известно, его газета субсидируется могущественной антибританской кликой. Эта кампания ведется не только в Петрограде, но и в Москве и других городах, и я имею основание думать, что германофилы в России работают в пользу мира, благоприятного для Германии, и пытаются убедить общество, что Россия ничего не выиграет от продолжения войны. Император ответил, что тот, кто заводит такие речи, когда некоторые русские области находятся еще в руках врага, изменник. Напомнив мне свое заявление в начале войны, что он не заключит мира, пока последний неприятельский воин не покинет русской земли, он сказал, что ничто не заставит его щадить Германию, когда придет время для мирных переговоров. Москва, прибавил он, дала явственное доказательство чувств, питаемых Россией к Великобритании, избрав меня почетным гражданином, и мне нечего беспокоиться.