Любовь-нелюбовь - Анхела Бесерра

Первым порывом Фьяммы было бросить все, немедленно отправиться в редакцию "Вердад" и потребовать у Мартина объяснений. Потом ей захотелось как можно скорее добраться до дому, открыть кран душа, свернуться калачиком на полу, плакать и ждать, пока струи горячей воды не промоют ее изнутри. А потом ей уже не хотелось ничего, кроме как примчаться на улицу Ангустиас и спрятать лицо на груди у Давида.

Она не сделала ни первого, ни второго, ни третьего. Весь день она принимала пациенток и, плача над их бедами, выплакивала собственную боль.

Закончив прием, Фьямма набрала номер Мартина. Он ответил сразу — знал, что жена никогда не звонит без важной причины. Голос у нее был усталый и безжизненный, почти неузнаваемый, слова падали как тяжелые камни. Фьямма сказала, что им нужно поговорить, и попросила заказать на вечер столик в "Заброшенном саду".

Мартин с готовностью согласился и поинтересовался, как Фьямма себя чувствует. Она, не ответив на вопрос, быстро попрощалась и повесила трубку — не хотела, чтобы Мартин понял, что она вот-вот расплачется. Не нужно, чтобы он догадался о чем-нибудь. По крайней мере пока.

Она спрятала раковину в свою сумочку, со злостью думая, что муж ее — такое же ничтожество, как и все остальные: подарка оригинального и то не может придумать, повторяется. Преподнес Эстрелье такую же раковину, что и Фьямме восемнадцать лет назад. Ей тогда этот подарок показался таким оригинальным и романтичным, таким искренним проявлением любви, что она хранила его, как реликвию, все эти годы. Правда, саркастически добавила она, для Эстрельи Мартин потрудился немного больше: если для Фьяммы он нацарапал стишки на листке бумаги, то для Эстрельи не поленился выгравировать их на раковине.

Ей припомнились истории, рассказанные разве-денными пациентками и подтверждавшими ее собственные мысли: большинство мужчин отправляются с новыми избранницами в те же места, где бывали когда-то с прежними (причем в той же последовательности), и дарят им те же подарки, что уже когда-то дарили другим. В тот самый день Дигна Мария Рейес рассказала, что ее муж отправился с молоденькой подружкой в Египет, и это была уже третья поездка, повторявшая их с Дигной Марией совместные маршруты. "А следующая будет в Таиланд", — сказала сеньора Рейес и попросила Фьямму записать ее слова в записную книжку, чтобы потом убедиться в ее правоте. Сейчас Дигна Мария уже может над этим смеяться, а сначала каждое путешествие мужа было ей как нож в сердце. Так же, как сейчас для Фьяммы эта раковина.

Ледяной ветер в тот вечер особенно свирепствовал на улицах Гармендии, обрушивая известку с карнизов домов, переворачивая урны для мусора, срывая с места все, что попадалось ему на пути. Он повернул некоторые дорожные знаки. И теперь одни, вместо того, чтобы указывать направо, указывали налево, а другие, вместо того, чтобы указывать налево, указывали направо. Знаки, предписывающие остановиться, ветер просто унес неизвестно куда, и светофоры словно взбесились, а от автомобильных гудков можно было оглохнуть. Кроме того, то тут, то там, перекрывая друг друга, включались сирены пожарных, полиции и "скорой помощи". А с балконов срывались горшки с засохшими геранями, грозя пробить голову случайному пешеходу.

Несмотря на весь этот хаос, Фьямма не стала отменять ужин.

Дома царила неуютная тишина. Фьямма разделась, как автомат, встала под душ, и по лицу ее потекли струи воды и потоки слез. Как же так получилось? Как могли они не заметить, что любовь ушла? Как могли допустить это?

Фьямма чувствовала себя беспомощной и ни на что не способной. Ее охватил страх: обстоятельства вынуждали ее к тому решению, которое она вынашивала столько бессонных ночей и так и не смогла принять. Неподвижно стоя перед открытым шкафом, она лихорадочно копалась в своем прошлом, становясь с каждой минутой все несчастнее. Она не знала, что ей делать. Точнее, знала, но понимала, что сделать это будет очень больно. Простояв так полчаса, она собрала всю свою гордость и вышла из дому, закутавшись, как в черную накидку, в собственную боль и тоску. На холодном ветру ее последняя слеза заледенела и скатилась со щеки крохотным бриллиантом.

В ресторан Фьямма пришла в десять. На их обычным столике, в правом углу, горела свеча, и Мартин поднялся ей навстречу, вопросительно глядя в глаза. Фьямма ответила ему пустым взглядом, каким смотрят на незнакомого соседа по столу, и, чтобы избежать иудина поцелуя, изобразила вежливую улыбку.

Сев, она поняла, что ей будет очень трудно вынести ужасную боль, которая через минуту обрушится на нее. Несмотря ни на что, она чувствовала, что ее тянет к Мартину так же, как в тот далекий день, когда они впервые встретились. Но обида помогла Фьямме справиться с собой: Мартин изменил ей, и измена делала его отвратительным.

Как всегда, прежде чем начать разговор, они заказали две двойные "Маргариты". В тот вечер Фьямма казалась Мартину непохожей на себя. Побледневшая от печали, она чем-то напоминала ему мраморную статую. Отчужденность сделала ее удивительно красивой. Чтобы избежать тягостного молчания, Мартин рассказал о том, в какую историю он влип с передовицей и какая гнетущая обстановка воцарилась с тех пор в редакции. Фьямма слушала его, не веря ни одному слову. Она утратила последнее — доверие.

Каждый раз, когда Фьямма открывала рот, чтобы заговорить о том, ради чего пришла, она заговаривала о другом, словно ее подсознание не давало ей сделать последнего шага. В какой-то момент ей даже показалось, что лучше будет все забыть и попытаться начать их с Мартином жизнь заново, но она подумала о Давиде и решила, что возникшее вдруг желание остаться с мужем — лишь память о давнишнем желании прожить рядом с Мартином всю жизнь. Она снова вспомнила сцены, которые пересказывала ей Эстрелья, — нет, ее муж не заслуживает ни жалости, ни пощады.

Фьямма перемешала салат — помидор оказался на месте "моццареллы", — пересчитала листики базилика и кресс-салата, украшавшие блюдо, но так ничего и не попробовала. Она подбирала слова, чтобы начать разговор, и когда наконец подобрала, Мартин опередил ее, заговорив первым. Ей осталось лишь слушать.

Мартин хорошо подготовился. Он начал с того, что в последние годы они жили не очень хорошо, а между тем каждый из них имеет право на счастье. Он особенно настаивал на том, что право быть счастливой имеет Фьямма. Потом заговорил о том, что их чувства друг к другу уже давно остыли и на смену им пришла привычка. Напомнил об огромном несходстве между ними, о многочасовых спорах, ссорах, о множестве дел, которые они пытались делать вместе, но бросали, не получая от них никакого удовольствия, о том, как тщетно пытались заполнить пустоту, о скучных завтраках и унылых выходных. Не забыл упомянуть и о последней поездке на остров Бура. Он даже осмелился намекнуть, что виновата в ухудшении их отношений именно она, Фьямма. Сказал, что им обоим следует хорошенько все обдумать... Что он очень любит ее, но это другая любовь... Что его влюбленность прошла... Внутри у Фьяммы все кричало от боли и гнева, но она, как всегда в минуты сильного волнения, не произнесла ни звука. Она могла одним словом разрушить шаткие построения, возводимые Мартином, но вызванная эмоциональным напряжением последних дней каталепсия превратила ее в каменное изваяние.