Ужасы: Последний пир Арлекина - Рэмси Кэмпбелл

Наша задача — полномасштабный штурм и уничтожение подозреваемого.

Мы прокрались в здание мимо десятка офицеров в форме и, затаив дыхание, целую минуту ждали в конце коридора четвертого этажа, пока лейтенант Брофи не дал сигнал двигаться дальше. В тот момент я была очень напугана, а события развивались так стремительно, что все произошедшее вспоминается мне в каких-то неясных очертаниях и всполохах.

Темно-синие фигуры протискиваются одна за другой по коридору. Еле слышное скольжение ботинок по линолеуму, и мы останавливаемся перед дверью триста второй квартиры. Я передаю домкрат Фреду Залуте — заместителю командира группы, вытаскиваю из-за спины свою А2 и снимаю ее с предохранителя. Дверь гнется и распахивается, звучат выстрелы, и Залута оказывается на полу, корчась от боли. Я понимаю, что он стонет, но слышу только стучащую в висках собственную кровь. Обнаженный человек, весь покрытый запекшейся кровью, наводит на меня винтовку (нет!), конец ствола вспыхивает светом, и что-то сильно бьет меня в плечо. Я начинаю падать, в полной уверенности, что уже мертва, но автоматически навожу красную точку своего лазерного прицельного устройства в середину лба безумца и быстро выпускаю очередь. Падая, я вижу, как макушку подозреваемого подбрасывает вверх и она разрывается на сотни осколков и капелек, которые веером летят во всех направлениях. Повернув голову, замечаю брызги темной крови, которая хлещет из моего развороченного плеча. Когда ударяюсь о пол, в голове крутится вопрос: «Где ребенок?» Затем — крики, суматоха, а я лежу раненная и ошеломленная, но пока еще не чувствую боли. Медики толпятся надо мной, поднимают на носилках, и мои глаза застывают на уровне странного предмета, который выглядит как кусок сырой говядины, пришпиленный к стене большой кухонной вилкой.

Время скручивается и растягивается, замедляется и ползет…

«Как странно, — думаю я, скользя взглядом по голубым венам, пронизывающим этот странной формы кусок мяса. Ручейки крови бегут вниз по грязной стене под ним. — Очень, очень странно…»

Люди говорят со мной, но я слышу только приглушенный голос полицейского в форме, который обращается к другому офицеру:

— Что за ублюдок! — говорит он, печально покачивая головой. — Всех поубивал. Содрал с младенца кожу живьем и пригвоздил его к стене вилкой прямо перед тем, как ворвалась команда спасателей. Каких-то пять минут могли его спасти. Вот досада…

Когда я начинаю визжать, санитар скорой помощи всаживает мне иглу, и я падаю в темноту.

Первое, о чем подумала, когда очнулась в больнице, — тот несчастный изуродованный ребенок, пригвожденный к стене. Я думала о нем каждый день в течение последних двух лет. Впоследствии узнала из отчетов, что у человека, которого я убила, давно были проблемы с психикой. Его выпустили из государственной лечебницы тем самым утром из-за бюджетных сокращений. Ральф Эспозито. От одного звука его имени в шее начинает колоть. Ребенка, которого он убил, как и свою бывшую жену и других пятерых детей, звали Кармелита. Такое музыкальное имя, полное смеха и обещаний. Оно все время звучит у меня в голове.

Месяцы потогонных занятий в танцевальной студии и спортзале полицейского управления привели мое плечо в норму. Я всегда справлялась с физическими нагрузками, которые давала жизнь. А вот голова по-прежнему беспокоит. Если бы мне только удалось выкинуть из своих снов образ того бедного ребенка — несчастной Кармелиты…

Парни из команды от всей души приветствовали мое возвращение на службу. Меня больше не считали назойливой персоной, которая получила работу из политических соображений и для поддержания необходимого имиджа управления полиции.

Лейтенант Фред Залута, также раненный во время штурма триста второй квартиры, стал моим защитником. Он настаивает, что я спасла ему жизнь, но ведь я просто делала свое дело. Ему известно, что я живу одна, поэтому они с женой приглашают меня на домашние семейные обеды с участием их троих детей по крайней мере раз в месяц. Мне нравится наблюдать за семейством Залута. Оно всегда в движении, не прекращаются ссоры и перебранки, но чувствуется, что каждый уголок их загроможденного дома светится любовью. Я росла в одиночестве. Дом моих родителей был холодным и тихим, с безукоризненно пустыми углами.

Командир группы лейтенант Брофи и двое других ее участников — Паркс и Чаннинг — относятся ко мне нормально, но мы не общаемся. Вообще после этой истории мы стали по-настоящему сплоченной командой, хотя принято считать, что эмоциональная вовлеченность опасна. Думаю, мы с Залутой напрашиваемся на неприятности, но я уже не могу представить свою жизнь без чудесных вечеров с его семьей и охотно рискну ради этого.

Когда начались сны о штурме триста второй квартиры, я спросила у Залуты, не думает ли он, что я сошла с ума.

— Не-а, — протянул он. Но поскольку, говоря это, Залута не смотрел мне в глаза, я поняла, что обсуждать эту тему ему нелегко. — Мы все видим сны. Когда-то я слышал, что единственный способ полностью избавиться от кошмара — это заменить его новым кошмаром.

— Ты тоже видишь сны?

— Да, конечно. Была одна операция, в семьдесят втором. Психопат скрутил несчастной старой леди голову и сделал ею два полных оборота, пока я стоял там с разинутым ртом. Меня долго мучила мысль, что, если б я не был таким зеленым и напуганным, мог ее спасти. Хотя этот сон приходит все реже. Постепенно станет лучше, Ларкин. Вот увидишь!

Я кивнула, расстроенная видом его поникших плечей и застывшим на широком лице унылым выражением, и решила больше не затрагивать эту тему.

Два года после штурма триста второй квартиры пролетели незаметно. Я делю свое время между работой в полиции и балетом, и это здорово. Пока я не открываю замок унылой квартирки, которую снимаю в центре. (Даже полицейские и балерины расходятся по домам.) Быть может, однажды я куплю занавески или кошку…

Пресса часто называет Детройт «городом убийств», а, с моей точки зрения, его центральная часть напоминает отвратительный организм, который болезнь поражает с космической скоростью, питаясь нищетой и гневом, царящими на улицах. Не знаю, существует ли действенное лекарство. Я лишь помогаю бороться с симптомами: бандами подростков, воюющих за районы сбыта наркотиков; психами, ошалевшими от крэка и «ангельской пыли»; вспышками семейного насилия. Автоматическое оружие вроде «Узи» и пистолетов «Беретта», оснащенных 100-зарядными барабанами, — обычное дело в неблагополучных кварталах. И предпочла бы иметь дело с забаррикадировавшимися бандитами, не поделившими рынки сбыта наркоты, чем с психами. Бандиты, как правило, быстро сдаются: они ценят собственную жизнь. А придуркам все по фиг: это делает их более коварными и опасными.

Какой бы ни была причина, все штурмы похожи: хорошо поставленный танец, который вряд ли станет рутиной. Это часть моей работы. Я ее люблю и ненавижу одновременно. Испарина и дрожь, нападающие за секунду до начала атаки, напоминают ощущения за кулисами перед выходом с танцем на публику. И волнующе, и страшно. Иначе не бывает.

Когда распахивается дверь квартиры, где засел очередной псих, у меня душа уходит в пятки. Ведь неизвестно, что там. Но когда вся команда бросается внутрь, мной овладевает ледяное спокойствие. Включаются интуиция и навыки. Так или иначе, все заканчивается в считаные минуты. После операции, как и после выступления в балетном спектакле, я испытываю чрезвычайно приятное чувство физической и эмоциональной удовлетворенности, которое между собой мы называем послегорением. Именно это ощущение управляет мной и заставляет работать на пределе возможностей, временами мешает судить здраво, но заставляет сердце замирать от радости — на несколько минут.

Залута говорит, что все гоняются за послегорением в том или ином виде. Думаю, он прав.

Меня беспокоит, что иногда я испытываю странное влечение к жестокости. Насилие, увы, является неотъемлемой частью работы полиции, но мало кто осознает присущее балету насилие человека над самим собой. Балерины выглядят хрупкими, похожими на фей созданиями, но это — иллюзия. Розовые атласные балетки и темные трико обычно скрывают ступни, похожие на сырой бифштекс, и безобразные хирургические шрамы, которыми иссечены деформированные колени и лодыжки.

Лично мне раны и боль внушают ужас, и тем не менее я продолжаю нестись вперед без оглядки. Не знаю, вероятно, со мной что-то не так. Я никогда не отличалась склонностью к самокопанию, но после того, что случилось прошлой ночью, все стало иначе. Я изменилась.

Вчера вечером я приняла душ и уже складывала в шкафчик свое обмундирование, как вдруг поступил вызов. Это странно, потому что обычно имеющиеся четыре команды работают посменно. Но пришлось ехать.

Когда мы прибыли к месту происшествия, было уже темно и чертовски холодно, как бывает только зимней ночью в Детройте. Большая толпа зрителей собралась на улице напротив многоквартирного пятиэтажного дома, отвратительного на фоне черного зимнего неба, залитого светом множества огромных прожекторов. Толпа была явно возбуждена, подобно морю, волновалась за сомкнутыми рядами офицеров полиции, которые с трудом поддерживали порядок.