Хельмова дюжина красавиц (СИ) - Карина Демина

После ухода ненаследного князя Аврелия Яковлевича все ж мучили сомнения и совесть, требовавшая немедля во всем признаться. И быть может, штатный ведьмак и изменил бы свое решение, однако в скором времени произошли события, которые в равной степени и отвлекли его от забот иных, и развлекли. Начались они с опасливого взгляда Лукьяшки, простоватого деревенского парня, взятого в дом на лакейские харчи за молчаливость, исполнительность и слепую веру в могущество хозяина. Сей раз Лукьяшка косился, хмурился, однако вопроса не задавал… затем явился вдруг посыльный из новомодного аглицкого клуба, куда Аврелий Яковлевич захаживал, силясь разогнать тоску. Посыльный принес послание, в котором в выражениях весьма пространных и скользких, ему отказывали от дома, причины, однако же, не объясняя. И лишь выглянув из дому, у которого, позабывши страх и стыд, паслись сразу четверо крысятников, Аврелий Яковлевич заподозрил неладное.

Статейка, тиснутая срочным порядком на первые страницы «Охальника» и подкрепленное парой магоснимков, была до того забавна, что ведьмак расхохотался, чувствуя, как со смехом разжимается стальное кольцо вокруг сердца. И веселье его было понято неверно.

— Скажите, — осмелевший крысятник, молодой и бойкий, обвешанный амулетами, как престарелая купчиха драгоценностями, сунулся в окно. — Вы и вправду склонили старшего актора к противоестественной связи?

Он сунул записывающий кристалл и замер, ожидая ответа.

— Нет, -

— Тогда как вы объясните снимки? — крысятник не унимался.

— Никак.

— Вы признаете, что использовали служебное положение…

— Изыди.

Это Аврелий Яковлевич произнес по-отечески ласково, оттого и не был услышан.

— Вы применяли к князю Вевельскому принуждение? — репортер швырнул в комнату бумажную бомбочку, которая разорвалась, осыпав любимые домашние тапочки Аврелия Яковлевича детским тальком, смешанным с мелко порубленной белозер-травой. Вспыхнуло сопровождающее заклятье, и сгорела дотла…

…на тапочках.

— Никакого принуждения, — медленно ответил Аврелий Яковлевич, разгоняя рукой дым, занемевший язык его ворочался с трудом, а раздражение крепло. Говорил ведьмак истинную правду, что и подтвердил плохонький амулетик, который крясятник сжимал в свободной руке, — Все, что происходило, происходило по обоюдному согласию.

Сказал, чихнул и отвернулся.

А крысятника проклял, так, порядку ради и поддержания собственной репутации.

— Папенька! — Лизанькин голосок дрожал от гнева, и Евстафий Елисеевич, покосившись на газетенку, каковую драгоценная дщерь сжимала в кулачке, вздохнул.

Статейка эта, следовало признать, появилась донельзя кстати, дабы объяснить столь спешный отъезд ненаследного князя.

— Папенька, скажи, что это неправда! — потребовала Лизанька, обрушив газетенку на сияющий полированною бронзой лоб государя. И сонная муха, примостившаяся было на высочайшей груди, аккурат меж орденом Сигизмунда Драконоборца и Малой Северной звездой, с тяжким жужжанием поднялась в воздух.

Мухе, Евстафий Елисеевич, лишенный подобной возможности скрыться, позавидовал.

— Я не верю, — сказала Лизанька и ножкой топнула. — Они ведь лгут? И вы засудите эту мерзкую газетенку, которая…

Не зная, что сказать еще, Лизонька всхлипнула и часто-часто заморгала, зная о том, сколь тягостное воздействие на папеньку оказывали слезы.

Евстафий Елисеевич прикрыл лицо рукой. Совесть требовала немедля признать Лизанькину правоту и отстоять попорченную «Охальником» честь старшего актора. Разум и отеческий долг…

Ах, Лизанька, Лизанька, неспокойное, но горячо любимое чадушко, вбившее в прехорошенькую свою головку, что всенепременно выйдет за Себастьяна замуж… самого Себастьяна спросить и не подумала, решивши, будто он, преглупый, своего счастья не понимает, но после свадьбы прозреет.

Евстафий Елисеевич, понимавший, что мужчинам в принципе свойственно прозревать после свадьбы, вдруг ясно осознал: не отступятся, ни драгоценная супруга, уже примерившая роль княжьей тещи, ни сама Лизанька. А значит… что ему остается делать?

И мысленно попросив у Себастьянушки прощения, может статься, он и сам благодарен будет за избавление от брачных уз, Евстафий Елисеевич произнес:

— Успокойся, милая… в конце концов, не мое это дело, с кем он время проводит…

Сущая правда.

А Лизонька насупилась, губу выпятила, того и гляди расплачется. Слез же дочериных Евстафий Елисеевич на дух непереносил.

— Небось, не смутные века, чтоб за этакую малость на каторгу отправлять… эпатажно, конечно, но Себастьян — взрослый мужчина… сам разберется, с кем ему… — Евстафий Елисеевич почувствовал, что краснеет, все ж таки тема беседы была не самой подходящей.

Лизонька же плакать передумала.

Побелела только, и газетенку выронив, спросила глухо:

— Ты знал…

Евстафий Елисеевич, покосившись на государя, чей бронзовый взор упрекал его: негоже слугам верным королевским мараться этакой ложью, ответил:

— Нет, но…

— Знал! — воскликнула Лизонька. — Ты знал и…

Запнулась, подняла газету и, скомкав, швырнула в окно.

Вот, значит, как… папенька, если не знал, то догадывался об этаких… престранных склонностях старшего актора… а быть может, и не желая способствовать Лизанькиному семейному счастью и сам… конечно, Аврелий Яковлевич, пренепреятнейшая особа, с которой Лизаньке довелось единожды встретиться, ведьмак. И вдруг да сердечного Себастьянушку приворожил?

А если и нет, то…

Ничего, на любой приворот отворот найдется. Да и то ли дело…

— Не расстраивайся, милая, — постарался утешить дочь Евстафий Елисеевич. Будучи человеком совестливым, от нечаянного этого обмана, который он поддержал пусть из побуждений самых благородных, познаньский воевода чувствовал себя крайне неловко. — Мы тебе другого жениха найдем. Лучше прежнего.

— Зачем? — спросила Лизанька, заправляя за ушко светлый локон. — Я подумала, что так даже лучше… все равно пожениться они не смогут. Верно, папенька?

Евстафий Елисеевич кивнул.

И когда любимая дочь вышла, долго сидел, глядел на дверь и думал, где и когда он упустил ее? Чувство вины не ослабевало, и язва, очнувшись от дремы, полоснула свежей, бодрящей болью.

Ах, Лизанька, Лизанька… и ведь поздно говорить.

Не услышишь.

Иначе придется, и Евстафий Елисеевич, выдвинувши ящик стола, извлек из тайного его отделения фляжку с вевелевкой… опрокинув стопку, он закрыл глаза.