Хельмова дюжина красавиц (СИ) - Карина Демина

— А ты?

— Я не являюсь королевским подданным, а согласно Статуту…

Ясно. За ним не признают права владения недвижимым имуществом. А уж двум девицам тем паче не видать семейного дела… отыщется какой-нибудь дальний кузен или двоюродный племянник, или еще кто-нибудь столь же бесполезный… а то и вовсе правом короля назначат опекуна…

И что тогда?

Лютик не позволит их с Аленкою обидеть, поэтому роль бедной сиротки Евдокии не грозит, но… отдать то, на что потрачена если не жизнь, то годы ее, кому-то постороннему исключительно лишь потому, что этот посторонний — мужчина?

Ну уж нет!

И если для вступления в права наследования муж нужен, Евдокия его добудет! Отбросив косу за спину, Евдокия решительно огляделась.

Лихослав?

Неудачный вариант… во-первых, потому как улан, во-вторых, к картам пристрастие испытывает, в-третьих, родня его сядет на шею… а в-четвертых… в-четвертых, он просто-напросто наглый, самоуверенный тип, которому доверия у нее нет и не будет.

Тип обернулся, верно, почувствовав на себе Евдокиин взгляд, и подмигнул.

Что он себе позволяет?

Евдокия отвернулась. Нет, надо к вопросу подойти со всей возможной серьезностью. Если уж ей придется искать мужа, то делать это следует разумно… примерно, как к капиталовложению… сколько она дней думала, прежде, чем решилась перевести пять тысяч сребней в акции Новой Почтовой службы? И не прогадала же… а муж чем отличается?

Ничем.

Надо составить список кандидатур, а рядышком дать характеристику. Плюсы… минусы… минусы — особенно, к плюсам-то привыкнется, недостатки же в процессе эксплуатации имеют обыкновение только увеличиваться. Во всяком случае, это касалось унитазов. Евдокия, конечно, подозревала, что с мужем будет несколько иначе, но… она справится.

Так уж получилось, что события, последовавшие за этой воистину решительной мыслью, стали неожиданностью для всех участников, каждый из которых пребывал в состоянии задумчивости.

Лютик, решив, что падчерица справится и без его помощи, отстал. Его тревожило и состояние супруги, серьезность которого она наотрез отказывалась признать, и неженское, порой пугающее здравомыслие падчерицы, и визит в Королевство родичей…

Лихослав, напротив, остановился. И Аленка, повиснув на его руке, испустила томный вздох, она глядела снизу вверх, старательно моргая, надеясь, что не слишком-то переиграла… она чувствовала и раздражение спутника, и подспудное его желание Аленку стряхнуть, сунуть ей ее же зонтик, который Лихослав положил на плечо, и сбежать.

— Вы устали? — с надеждой поинтересовался Лихослав. И Аленка радостно ответила:

— Что вы, конечно нет! Погода замечательная… и мне так нравится Познаньск! Представляете, я никогда-то прежде из Краковеля не выезжала…

Притворяться дурой было тяжело.

— Что ж так?

Смотрел Лихослав не на Аленку, на Евдокию, которая о чем-то задумалась и опять нахмурилась. И шла широким чеканным шагом. Юбки подобрала так, что видны были не только желтые ее ботиночки самого ужасающего вида, но и черные чулки, божьими коровками расшитые…

Где она их только взяла?

Вот на чулки-то Лихослав и уставился.

Хороший он. Терпеливый. И не будь Евдокия столь упряма, все бы у них сладилось… и подмывало рассказать, что никакая она не компаньонка, и что приданое у нее не меньше Аленкиного, да и сама по себе Евдокия — золото, не по характеру, но по таланту, доставшемуся от покойного батюшки. Умела она делать деньги едва ли не из воздуха…

Но нет, говорить нельзя.

Лихослав, конечно, разом переметнется, принесет букетик уже для Евдокии… и получит цветами по зубам. Не простит ему сестрица этакого легкомыслия.

Боится.

А он, даром, что зубами от злости едва не скрипит… и тоже понять можно, за ним, небось, семья… Евдокия вон тоже за Аленку, за матушку, за Лютика босиком по углям пройдется, не то, что женится… точнее, замуж за нелюбимого, но с состоянием.

Сложно все.

И интересно.

Лихослав же, глядя на чулки с красными и желтыми божьими коровками, на подол бирюзового сатинового платья, зажатый в кулачке, на пухлый портфель под мышкой и косу, которая подпрыгивала и раскачивалась в такт шагам, ни о чем не думал.

Смотрел.

И засмотрелся так, что не заметил появление черной кареты. Она выплыла из-за угла, остановилась, перегородивши улицу, и четверка верховых свистом, гиканьем разогнала голубей. Дверцы распахнулись, выпуская людей в черных же плащах, в низких шляпах, в полумасках вида не столько разбойного, сколько театрального.

— Ой, — сказала Аленка. — А у вас тут…

Евдокия, не замедляя шаг, от первого похитителя просто-напросто отмахнулась.

Портфелем.

Второму же уткнулась прямо в грудь, и этот момент Лихославу категорически не понравился… он с немалым удовольствием стряхнул ручку предполагаемой невесты, которая, к чести ее, не стала ни визжать, ни в обморок падать, но лишь деловито попросила:

— Ридикюль верните. У меня там вязание.

…а по весу и не скажешь. Хотя, может она, подобно древней Бяловецкой панне, кольчугу вяжет…

— Не лезь! — прошипел верховой, тесня Лихослава жеребцом. К слову, жеребчик был славным, восточных кровей, оттого и норова горячего. Получив кружевным зонтом по морде, он оскорбился и, тоненько взвизгнув, поднялся на дыбы. И пока верховой пытался с жеребцом сладить, Лихослав его на землю и ссадил…

…когда дорогу заступил господин в черном, Евдокия сначала не поняла, что происходит и шагнула влево, но господин маневр повторил…

— Извините, — раздраженно сказала Евдокия, пытаясь обойти его, такого неудобно большого.

Кто-то схватил за косу…

— Не дергайся, — прошипели, дыхнув в лицо чесночною подливой. — Это похищение.

— Хорошо, что не ограбление, — Евдокия ответила машинально.

— Почему?

— Не люблю расставаться с деньгами.

И сказала, между прочим, чистую правду, но тип захохотал, и к вони чесночной подливы добавились характерные ноты пива… кажется, темного…

— Не дергайся, мышка, — посоветовали Евдокии и за косу дернули. А вот этого делать не следовало, потому как к волосам Евдокия относилась с величайшим трепетом, и не для того по утрам час на вычесывание тратила, чтобы всякие тут жирными руками хватались.

— Пусти, — косу она перехватила, а просьбу подкрепила ударом в нос.

Била портфелем, благо, бумаги придавали аргументу нужный вес, а латунные уголки — своевременную остроту. Взвыв, неудачливый похититель косу выпустил, а руки прижал к лицу, наградив Евдокию словом нелицеприятным.