Хельмова дюжина красавиц (СИ) - Карина Демина

Лихослав закашлялся и, покосившись на Евдокию, произнес.

— Знаете… неудобно как-то получилось, но если вам поэты по душе, я вас с братом познакомлю. Он у меня тоже… примитивист…

— Про коров пишет? — осторожно уточнила Евдокия, понимая, что двух поэтов-примитивистов за раз не выдержит.

— Нет, про любовь. И про кровь.

— Про кровь не надо. Крови не люблю…

— Я передам…

Этот затянувшийся день закончился в прохладном номере «Метрополии», где поздних гостей встретили со всей любезностью дорогой гостиницы, самый простой нумер в которой стоил злотень за ночь. С точки зрения Евдокии, маменькин выбор был пустой тратой денег, да и то дело, можно было бы на два дня остановиться в месте куда менее пафосном, но Модеста Архиповна уперлась, что называется, рогом. Однако сейчас Евдокия даже радовалась матушкиному упрямству.

Вежливый мажордом.

И улыбчивый коридорный, уверивший, что за багажом панночек пошлют немедля.

Прохладные покои, горячая ванна, мягкий халат, поздний легкий ужин и чашка горячего шоколада, окончательно примирившая Евдокию с действительностью. Забравшись в постель, она вдохнула пряный аромат свежего белья и закрыла глаза.

Заснуть не дали.

— Рассказывай, — потребовала Аленка, взобравшись на кровать. — Конфету хочешь?

— Есть в постели?

— Дуся, не занудничай. Шоколадная.

— Тогда хочу, — Евдокия вздохнула, понимая, что отделаться от сестры не выйдет. — Что рассказывать?

Шоколадный трюфель, обернутый золоченой фольгой, слегка подтаял, но оттого стал лишь вкусней.

— Про тебя и Лихослава.

— Что?

— Он в тебя влюбился, — Аленка облизала пальцы.

— С чего ты взяла? — ее предположение было столь нелепо, что с Евдокии сон слетел.

— Там, на вокзале, он кидал на тебя такие взгляды…

…издевательские, Евдокия помнит.

— А когда с Аполлоном увидел, его вовсе перекосило!

— От смеха.

— Он не смеялся.

— Сдерживался. Вот и перекосило, — Евдокия разгладила фольгу и, вздохнув — шоколад, как и все хорошее в жизни, имел обыкновение быстро заканчиваться. — На самом деле ему нужна ты. Точнее, твое приданое. Второй сын шляхтича, род беднеет, вот и решили поправить дела, подыскав богатую невесту. Ты ему показалась подходящей.

— А ты? — расставаться с мечтой о замужестве сестры Аленка не собиралась.

— А я… он думает, что я твоя компаньонка.

— Кто?

— Компаньонка, — повторила Евдокия. — Оберегаю твою честь от таких вот… умников.

Аленка задумалась, впрочем, ненадолго.

— Знаешь, по-моему это будет очень романтично… он влюбится в тебя и…

— С чего ты взяла, что он в меня влюбится? — порой ход Аленкиных рассуждений ставил Евдокию в тупик. — Максимум, снизойдет до легкого романчика, и вообще… он офицер.

Это было аргументом, который, впрочем, Аленка отмела с привычной легкостью.

— Дуся, — сказала она, выбираясь из-под одеяла. — Нельзя же из-за одной сволочи всех военных ненавидеть?

С этим утверждением Евдокия могла бы и поспорить, но в пятом часу утра спорить у нее желания не было. В пятом часу утра все желания сводились к одному — выпровадить драгоценную сестрицу за дверь и заснуть, наконец…

— Вот посмотришь, Лихослав совсем не такой! — сказала Аленка, вытаскивая из кармана еще один трюфель.

— Ну да… особенный. Есть сладкое на ночь вредно.

— Лови.

Второй трюфель упал и затерялся в складках пухового одеяла. Ладно, иногда женщина может позволить себе вредные мелочи… главное, норму знать. И уверенная, что уж она-то норму знает, Евдокия сунула трюфель в рот и закрыла глаза.

В сон она провалилась моментально, и был тот сладким, ванильно-шоколадным, слегка приправленный сладким сдобным ароматом… хороший, в общем, сон.

Разновидность крепкой настойки.

Глава 8

Повествующая о загубленной репутации и некоторых иных последствиях случайных событий

Дом Аврелия Яковлевича ненаследный князь покинул спустя сутки, на рассвете, в спешке великой, а потому на подозрительную троицу, ошивавшуюся у главных ворот, внимания не обратил. Голова слегка кружилась, но иных изменений в себе Себастьян не ощущал.

— Ты, друг мой сердешный, учти, — сказал Аврелий Яковлевич, поднеся высокую чарку с мятным отваром. — Аура — она часть человека. Это как… шкуру для тебя сменить. Разумеешь?

От отвара, в состав которого помимо мяты входило десятка два ингредиентов куда менее приятных, на глаза слезы навернулись.

— Рукавом занюхай, — жестко велел ведьмак.

И еще корочку хлеба поднес, изувер штатный.

— Так вот, Себастьянушка, не мне тебе объяснять, что с чужою шкурой и чужие повадки берешь.

Себастьян кивнул, не способный зубы разжать.

Понимал.

И не любил эту часть своей натуры, когда сознание словно бы раздваивалось. И оставаясь собою, Себастьяном, ненаследным князем Вевельским, он меж тем обретал чужой характер, зачастую весьма скверный, отягощенный множеством дурных привычек, которые прилипали прочно, и после завершения задания, от них приходилось избавляться уже князю.

— Потому не удивляйся, ежели в тебе вдруг проснется… этакое.

Аврелий Яковлевич сделал хитрый знак рукою.

— Что этакое? — севшим голосом уточнил Себастьян.

От мяты першило в горле. Но по мышцам, по телу расползалось удивительное тепло.

— Этакое… девичье, — словно бы смутившись сказал Аврелий Яковлевич. — Я б не упреждал, будь ты обыкновенным человеком, не заметил бы даже. Но ты ж метаморф, а вы — народец зело чувствительный. Аж занадто…

— Девичье…

— Девичье… ну, гляди, сколько тебе годков? За тридцать уже? Аленушке — пять. Итого, плюсуем, потом делим пополам… в общем, девичье выходит… девицы этак осемнадцатилетней…

И усмехнулся этак, по-доброму…

— Экая у вас, Аврелий Яковлевич, арифметика забавная… — девицей Себастьяну становиться претило, вне зависимости от возраста оной.

С другой стороны… быть может, и к лучшему. До того женское обличье примерять ему не доводилось, поскольку тот случай с познаньским душегубом являлся скорее исключением, глупостью младшего актора, возомнившего себя самым хитроумным во всем познаньском воеводстве.

…и глупость та не только ему дорого обошлась.