Бомба для дядюшки Джо - Эдуард Филатьев

А теперь посмотрим, как в курчатовской записке отражены разведданные, опираясь на которые, строили всю работу в Лаборатории № 2. Они упомянуты в снисходительно-пренебрежительном тоне. Всё представлено так, будто советские физики трудились совершенно самостоятельно. Вот лишь несколько примеров:

«До организации Лаборатории в СССР серьёзно не занимались проблемой разделения изотопов, да и за границей этими вопросами стали интересоваться лишь последние 3–4 года, и то с точки зрения получения небольших лабораторных количеств сравнительно лёгких изотопов.

Потребовала, сь значительная работа по анализу отрывочных материалов, полученных из-за границы, и большая теоретическая вычислительная работа сотрудников Лаборатории, для того чтобы выяснить возможность решения этой проблемы…

В результате этого мы, так же как и английские и американские физики, пришли к заключению…».

Вот так! Сначала «мы», а затем уже все остальные — «английские и американские»!

И уж совсем без всякого пиетета Курчатов отозвался об открытой зарубежными учёными возможности создания плутониевой бомбы (из эка-осмия). В его записке-отчёте утверждалось:

«Очень важным результатом, который был получен Лабораторией на основе разработки некоторых замечаний английского материала, является возможность создания бомбы из эка-осмия, который будет образовываться в котлах, работающих на обычном уране…

Полученные в последнее время из Америки материалы показали правильность сделанных Лабораторий предположений».

Иными словами, без тени смущения утверждалось, что Лаборатория № 2 уверенно шла «впереди планеты всей»! А материалы, с таким трудом добытые разведкой в Англии и Америке, лишь подтверждали провидческую гениальность советских физиков.

Впрочем, Курчатов, видимо, и сам почувствовал, что несколько перегнул палку. Ведь гарантий, что зарубежные опыты, повторенные в СССР, дадут такие же положительные результаты, у него по-прежнему не было. Поэтому, заявив, что советский уран-графитовый котёл «будет работать», он добавил: «весьма вероятно». И тут же вновь сослался на заокеанский опыт:

«… есть сведения о том, что первый котёл этого типа уже находится в действии в Америке».

Были в курчатовской записке и вполне реалистичные нотки: «Необходимо, однако, подчеркнуть, что мы сделали только первый шаг и находимся в начале большого и трудного пути.

Как по числу квалифицированных кадров, так и по материально-технической возможности исследований по проблеме урана, наша страна остаётся далеко позади Америки, Англии и Германии. Проблемой урана у нас занято сейчас около 50, а в Америке — около 700 научных работников. В Америке работает, по крайней мере, 10 мощных циклотронов (с электромагнитами 50 — 100 — тонн), наш же единственный действующий циклотрон РИАНа законсервирован в Ленинграде…».

Нарисовав удручающую картину трудностей, стоявших на пути создания советского ядерного оружия, на самый главный вопрос Курчатов ответа так и не дал. Правда, в варианте, написанном 23 июля, был завершающий абзац:

«Может оказаться, что исследования приведут к отрицательному результату по отношение к бомбе, но даже в этом случае работа принесёт свои плоды, так как осуществление котла несомненно является вполне реальным».

Но такой финал кураторы сочли слишком пессимистичным, а потому и неприемлемым. Сталину нужна была бомба, а не какой-то котёл! И фразу, вселявшую уныние, вычеркнули.

Записка-отчёт была адресована вождю. Но Курчатов давно уже понял, от кого на самом деле зависит чёткая работа бюрократического аппарата страны Советов, и поэтому завершил свой доклад хвалой чиновникам, которые курировали секретные атомные дела: «В заключение необходимо отметить громадную помощь, которая была оказана Лаборатории заместителем председателя Совета народных комиссаров СССР т. Первухиным М.Г и его помощником т. Васиным А.И., а также Уполномоченным ГОКО т. С.В. Кафтановым и его помощником С.А. Балезиным,».

Эта курчатовская записка разительно отличается от его же отзыва об очередной порции разведданных, поступивших примерно в то же время (в июле 1943 года) из Соединённых Штатов. Отзыв направлялся Первухину, скрывать от него было нечего, потому и тон иной — более откровенный:

«Рассмотренный материал содержит исключительной важности сообщение о пуске в Америке первого уран-графитового котла — сообщение о событии, которое нельзя оценить иначе, как крупнейшее в мировой науке и технике…

В материале содержится весьма важное замечание о том, что котёл является термически устойчивым…

… для нас имеют наибольшее значение сведения о катализаторах, ускоряющих установление равновесия в реакциях изотопного обмена лёгкого и тяжёлого водорода»!

Сравнение записки в ГКО и отчёта Первухину наглядно демонстрирует умение Курчатова использовать в своих докладах начальству так называемые «двойные стандарты». Начальник Лаборатории № 2 хорошо знал, что и как следует писать тому или иному шефу.

Лётчики без пропеллеров

О том, как писался тот давний отчёт Лаборатории № 2 Государственному комитету обороны, Исаак Кикоин впоследствии (в марте 1977 года) вспоминал на торжественном заседании, посвящённом 30-летию со дня пуска одного из атомных предприятий:

«Академик КИКОИН. Как только первые шаги были сделаны, нас, руководителей Лаборатории № 2, пригласили доложить на заседании правительства наши планы и проекты. Предварительно ряд ответственных товарищей спросили у нас: уверены ли мы, что всё получится так, как надо? Один сказал, что должно получиться, другой — думает, что получится, а я сказал, что даю голову на отсечение, что получится.

Академик АЛЕКСАНДРОВ. Надо сказать, что ты очень рисковал!

Академик КИКОИН. Однако тогда я этого не понимал. Но, тем не менее, дела развивались довольно быстро…».

К делам, развивавшимся «довольно быстро» вскоре подключился и Анатолий Александров. Произошло это, с его же слов, следующим образом:

«Как-то раз приехал я в Москву, мне дали адрес, по которому я могу встретиться с Игорем Васильевичем. Прихожу в Пыжевский переулок. Это было какое-то двухэтажное или трёхэтажное зданьице малюсенькое. Я вхожу туда, а там внизу стоит военная охрана. До сих пор этого не было. Причём, стоят всякие такие лейтенанты, капитаны и прочее, и у них голубые просветы на погонах.

Тогда погоны только что ввели, и я не знал, что это за форма такая. Я считал всегда, что голубые просветы — это лётчики. Но у лётчиков всегда пропеллеры. А у этих нет пропеллеров. Я говорю, так и так, я приехал к Игорю Васильевичу Курчатову.

— А кто Вы такой, что Вы такое?

Я говорю:

— Александров.

— Ваши документы!

— Пожалуйста!

— Нет, мы ва. с пропустить не можем.

Я говорю:

— Ну, а мне с ним по телефону созвониться можно?

— Можете, пожалуйста!

Я, значит, звоню ему и говорю:

— Слушайте, Игорь Васильевич, вот я пришёл сюда к вам по тому адресу, который Вы мне дали, а тут какие-то лётчики без пропеллеров меня к Вам не пускают.

Он дал команду, и моментально меня эти лётчики без пропеллеров не только пустили, но даже провели до его комнаты, где он сидел.

Во всяком случае, я понял, что они хотели, чтобы я точно пришёл именно в эту комнату, а не куда-нибудь в другую. Но любезно было с их стороны, конечно, очень.

Ну, и тут мы стали уже с Игорем Васильевичем разговаривать. Я уже в этом деле мог проявить некоторую квалификацию. А он сказал, что очень трудным делом является разделение изотопов, что нужно тут работать по всем направлениям, и поэтому он был бы очень рад, если бы мы включились тоже в одно из возможных направлений».

И Анатолий Александров «включился». Это произошло так:

«Когда я уже всерьёз занялся урановой тематикой и перешёл под начальство Игоря Васильевича, у меня с ним был интересный разговор. Я тогда сказал ему, что согласен работать в этом направлении, но у меня есть два пожелания: не работать непосредственно над бомбой и раз в году иметь месячный отпуск. Он согласился и, надо сказать, что эти пожелания почти всегда выполнялись».

А теперь — об обстановке, в которой трудились физики-ядерщики, плотно окружённые «лётчиками без пропеллеров». С окружением этим ничего поделать было нельзя. Строжайшее соблюдение секретности являлось тогда одним из основных требований, которое предъявлялось к работе с ураном.