Поколение войны - Макс Крест

Трое сели на матрас. По центру села по-турецки Зверь, по бокам примостились Вихрь и Шекспир. Поочерёдно они оглядывали портреты погибших друзей. Таких фото не было у друзей — это фрагменты единственной коллективной фотографии, сделанной в брошенном военном городке. Они не позировали, они тогда были измотаны после очередной тренировки. Анхель гонял их на износ. И теперь есть пять портретов с уставшими лицами.

Первый — Свет. Слегка отвернувшийся от камеры, искоса смотрящий в объектив. На лице помимо утомления изрядная доля скепсиса. Ушёл первым, поначалу даже не верилось, что эта мрачная ворчливая бестия может просто пропасть. Когда Анхель рассказал, как всё случилось, Марла упала в обморок. Но это было уже после того, как Вихрь принёс бездыханное тело Деппа. Его портрет стоял правее. Усталая, но всё равно наигранная улыбка. Недельная небритость и развалившийся от бега хвост придавали ему определённый шарм. Ему нравилась эта фотография — он её даже на компьютере на заставку поставил. Он редко так делал с фото.

Ещё правее стоял портрет Леонтии — Немчуры. Замученная беготнёй, как обычно отсутствующе-грустная и, как и все, взлохмаченная. Рядом с ней Чупс — оба погибли в день побоища с тварями Аградона. Они погибли в битве. Они канули в круговороте крови и воплей. Сражаясь бок о бок с берсерками, они не уронили достоинства школы Анхеля — погибли, но не показали спины.

Марла — она была лишней жертвой. Её портрет и сейчас, как грустное напоминание того, что люди полезли не в своё дело. Щелчок демоницы оборвал её жизнь в долю секунды — она даже испугаться не успела, наверное…

Вихрь и Зверь переглянулись и кивнули друг другу, потупив взгляды в пол перед портретами. За месяцы, что прошли с рождественской ночи, когда всё вроде бы закончилось, в этой комнате возник по крохам настоящий алтарь.

Перед каждым из портретов лежали вещи, принадлежащие погибшим. Здесь были первые цепи Света, слишком тяжёлые, чтобы ими можно было безопасно крутить пои. Но в то же время быстрее учащие не совершать ошибок. Черновики татуировки Деппа. Сюда по датам в уголках листков он продумывал её почти три года. Древо своей жизни он набил полностью за год до гибели. Пухлая тетрадь стихов Немчуры, в основном лирика про любовь и нелюбовь, метафоричная, аллегоричная и местами повторяющаяся. Мешочек для конфет Чупса, он привёз его из Америки, там он купил его перед Хэллуином, с тех пор носил с собой, но никогда не нагружал его по назначению. Ножи Марлы — она любила только их. Они для неё стали всем и лишь их смогли забрать друзья у неё из дома, во время сумбурных и нервных похорон. Остальное родители запретили брать, оставив её комнату нетронутой — тоже своего рода алтарь…

Зверь извлекла из портфеля ещё один портрет. Не вставая, на коленях, она подползла к стене и поставила его в угол. Анхель смотрел на них с фото чуть уставший, но не так, как пятеро левее его. Он почти не уставал, всегда был в форме, не болел, не мёрз, хотя морозов не любил. Он был ангелом — их ангелом. Он дал им цель в жизни, а когда его не стало — она растаяла. Исчезла, как снежинка под тёплым дыханием весны. Остались лишь тяжесть потери и неизвестность.

Сегодня днём ангелы Сеной и Семангелоф прояснили эту неизвестность. Прояснили, разбив надежду, которой жили друзья. Хотя в душе они понимали, что, скорее всего, его больше нет в живых. Понимали и боялись этого.

Теперь его портрет присоединился к застывшим напоминаниям о его учениках. Не худших и не лучших — просто погибших. Быстро и безвозвратно. Гибель близких друзей не зря сравнивают с раной, причинённой острым лезвием — сначала не чувствуешь, затем осознаёшь и шипишь от боли, сжимая кулаки и сдерживая слёзы, а потом долго саднит, затягиваясь. И как бы хорошо она не затянулась — шрам останется навсегда.

— Не понимаю я эту детвору.

— Почему?

Седой покосился на Климентьева. Сегодня они следили за троицей, в обычные дни приходилось кого-то ещё подключать, но сегодня день необычный — с утра все трое вместе. Сейчас они в своей явочной квартире, где вместе давно не появлялись.

— Вить, ну ты подумай сам. Это мы пожили-постреляли, а они-то что? У них-то всё впереди. Хотя если верить архангелу, что наворотил шуму… то, может, и нам недолго осталось.

— Вась, хорош гнать лирику армейскую. Нас учили людей убивать, а их учили этих монстрил резать. Вместе смотрели видеозаписи же от очевидцев. Десяток зверюг убивал направо и налево этих серых, а двое парней, один из которых там на фото, пятерых зарубили мечами. Если опять кипяток со всех щелей попрёт — нам то, что они знают, может сильно помочь.

— Да я же не о том.

— А о чём?

— Да так… Я просто к тому, что хлебнули они не меньше нас. Мы-то что? Издалека стреляем. А они в пекле были и не сломались. Потому и не понимаю. Я сломался — три года водку жрал, только в надежде забыть всё, что через прицел видел. И не забыл! Всё помню. Ничего не ушло, не растворилось. Только руки дрожать стали сильнее после выстрела. А они? Можно сказать, в рукопашную монстрам глотки резали. Узнали, что учитель их погиб, и просто добавили его портрет в свою галерею погибших друзей. Не понимаю я эту детвору.

Седой закончил говорить, прибавил звук в динамиках на портативном телепередатчике, который показывал, что творится в квартире.

— Молчат… Ни тостов, ни высоких слов.

— Завидуешь ты, Седой.

— Не, Вить, не завидую — каждому своё. Я на похоронах моего «бати» тоже молчал. Все молчали — потому как он в высоких словах не нуждался, он мужик был. Мы на него равнялись, даже когда он «ушёл». А он бы говорить не стал. Вот и эти трое, хоть и девка там, а мужики.

— Так у неё и прозвище — Зверь.

— Да, такого не оседлаешь — морду в асфальт копытом вобьёт.

Климентьев счёл за благо смолчать. Да и что тут скажешь?

Седой почесал тёмную коротко стриженую шевелюру.

— Собираются. — Констатировал он, глядя на экранчик.

— Ага. Сейчас проводим до метро их и по домам.

— Как ремонт-то? — Житейски спросил Седой.

— Не спрашивай. После свадьбы что ни ремонт, то хоть либо стреляйся, либо разводись.

— Стоит, значит.

— Перебесится когда, продолжим.

— На чём в этот раз?

— Обои…

— О, до обоев добрались. — Засмеялся Седой, ударив коллегу кулаком в плечо.

— Вон идут, давай я по улице, а ты вперёд проедь. Я с ними поеду на троллейбусе, может, услышу чего. У метро подберёшь.

— Понял — давай.

Дверь захлопнулась, Клим изобразил простоватую походку и двинулся в сторону остановки. Троллейбус уже виднелся, и он затрусил быстрее. Троица уже стояла там.