Гулящая - Панас Мирный

"Сам черт не разберет этого Довбню!.- подумал Проценко.- Чего ему надо? То рвется к ней, то сам себя за это ругает!"

Он стал утешать его.

- Не ты первый, не ты последний.

- То-то и оно! Не оттого дура плачет, что рано замуж идет! Жалко, брат, девку; либо жениться надо, либо повеситься вместе с ней. Вот оно что! - каялся Довбня, плетясь за Проценко.

- Гм! - хмыкнул Проценко.- Жениться? Что ж она - верна тебе? любит?

- А черт ее знает, верна она или нет. Баба, брат, до тех пор верна, пока другой пальцем не поманил.

- Ну, не все такие,- возразил Проценко.

- Все! - крикнул Довбня.- Все они одним миром мазаны! Такая уж порода проклятая... И все-таки, говорю тебе, жаль девку. Пропадет ни за грош! Пойдет по рукам и заживо сгниет!

- Ну, это уж твое дело, как хочешь, так и делай,- ответил Проценко, останавливаясь.

Они как раз дошли до перекрестка, где дороги их расходились: Проценко надо было свернуть направо, в улицу, а Довбне - идти прямо, через площадь.

- А что бы ты сделал на моем месте? - спросил Довбня.

- Не знаю, не бывал в такой переделке.

- Не бывал? Смотри и не попадай. Нет ничего хуже, когда тебя надвое разорвут... Он вот,- и Довбня ткнул себя пальцем в лоб,- говорит: наплюй на все! Так уж повелось на свете, что всяк чужой век заедает. А оно глупое! опустив руку к груди и показывая пальцем на сердце, продолжал Довбня,- от жалости плачет, разрывается!.. Тьфу!

Проценко зевнул.

- Зеваешь? Спать хочешь?

- Пора уже.

- Ну что ж, пойдем.

- Нам тут расходиться,- намекнул Проценко.

- А, расходиться? Ну, прощай!..- И Довбня первый пошел прочь от него.

- Нет, погоди! - крикнул он, останавливаясь.

- Чего?

- Хорошие, брат, люди поп с попадьей. Она хорошая... Как ты думаешь?

Довбня ляпнул такое, что Проценко только плюнул и, ничего не отвечая, зашагал дальше.

- Молчишь? Знает кошка, чье мясо съела, вот и молчит! - говорил сам с собой Довбня, бредя по площади. Он часто спотыкался, пошатывался, не замечал луж, блестевших на дороге, и, угодив в грязь, ругался; вылезал и снова плелся дальше, не зная куда, не зная зачем.

А Проценко, оставшись один, вздохнул с облегчением. Он боялся, как бы Довбня не напросился к нему ночевать... Пьяный будет болтать всю ночь!.. Добро бы - о чем-нибудь путном, а то - об этой потаскушке... Тоже мучится человек, убивается. Чего!

Проценко стал раздумывать над всем тем, что наплел ему пьяный Довбня... "Нет ничего хуже, когда тебя надвое разорвут. Ум говорит: наплюй! а сердце другое поет... Странное дело!" - думал Проценко, удивляясь не тому, что случилось с Довбней, а тому, что так вообще бывает. В своей жизни он не мог вспомнить ничего подобного: она его всегда выносила на легких крыльях счастья и удачи. Раз как-то повернулась она к нему своей оборотной стороной, закружила в бездонном омуте, но и то не увлекла на дно, а сразу вынесла наверх, на чистые и тихие воды и помчала-понесла вперед к счастливому берегу, оставив в душе только горькие воспоминания о заблуждениях, свойственных молодости. В другой раз это не повторится! Нет, не повторится - гнал он прочь неприятную мысль, которая вдруг пришла ему на ум... "Жизнь - удача,- продолжал он думать.- Бери от нее все, что она дает; бери на время, зная, что нет ничего вечного; не жалей о том, что проходит мимо тебя; не зевай, если оно само плывет тебе в руки!"

Ни глубокая ночная тьма, ни глухие и безлюдные улицы - ничто не мешало Проценко предаваться своим мыслям, напротив, еще больше помогало им расти и шириться. Они овладели им целиком, словно окутали его густым облаком. В его памяти встал вчерашний вечер и нынешний. Вчерашний был куда веселее и лучше, и равнять с нынешним не приходится! Вчера согревала сердце музыка Довбни, а сегодня жжет его поповская водка; вчера привлекла красота Христи, а сегодня душу мутит от приставаний попадьи. Довбня хоть и пьян был, но и ему это бросилось в глаза. Вон какую ляпнул он голую правду! И хоть омерзительна она на его пьяном языке, но не поражает... а почему? Потому, что сама правда тоже голая, неприкрытая... Это бесстыдное заигрывание! Это кокетство! Он даже вздрогнул. А там совсем другое: и робость и стыдливость, только лукавый взгляд выдаст иногда, как бьется сердце, чего оно хочет... А чего оно в самом деле хочет?..

Он и не заметил, как дошел до дому... Темно всюду, нигде не видно огонька... "Спят, должно быть. Надо постучать в кухонное окно, чтобы открыли",- подумал он, входя во двор и огибая дом.

- Сейчас, сейчас! - донесся до него чей-то голос из кухни, когда он постучал в окно.

"Кто же это? Христя или Марья? Лучше, если бы не Марья".

Когда он обогнул кухню, дверь в сени уже была открыта, и в темном проеме серела чья-то фигура.

Он стал всматриваться.

- Что же вы стали? Идите же! - раздался голос Христи.

Он затрепетал.

- Это ты, Христина? Голубка моя! И встать не поленилась? - тихо промолвил он и, обняв девушку, запечатлел на ее щеке жаркий поцелуй.

- Что это вы! Господь с вами! - еле слышно проговорила она.

Ему показалось, что при этих словах она как будто крепче прижалась к нему. Он слышал ее горячее дыхание, чувствовал ее тепло.

- Солнышко мое! Христиночка!..- И уста их слились. Он ощутил на губах томительную сладость поцелуя, сердце, как огнем, обожгло... Как безумный, привлек он ее к себе, сжал в объятиях и покрыл поцелуями ее лицо, губы, глаза.

- Будет, будет вам... Еще Марья услышит,- шептала она.

- Яблочко мое! наливчатое!..- Он приник к ней, к ее теплой груди; он слышал, как билось ее сердце, как пронизывало его ее тепло, как оно не грело - обжигало его.

- Идите же, я сама запру! - громко сказала она.

Он как ошпаренный бросился в комнату. А Христя, заперев дверь на засов, взобралась на печь.

То ли на печи так тепло, то ли взбудоражили ее эта неожиданная встреча, горячие поцелуи и объятия - только кипит кровь у Христи, волнуются мысли, не дают ей заснуть... Сердце у нее так сильно бьется!.. Неизведанные сладкие и нежные чувства охватывают душу... Почему-то хочется и смеяться и плакать.

"Неужели он... он, паныч, за которым бегают панночки со всего города,неужели он меня любит?.. Неужели попадья, которая, говорят, хороша, как картинка, не понравилась ему? А я... я - простая девка - ему понравилась?.. Что за диво такое! - думалось ей, и сердце у нее так радостно билось...- И пани льнет к нему,- снова приходит ей в голову...- А ведь и пани недурна собой. А я для него лучше?.. Господь его знает! Может, ему вздумалось только поиграть со мной и надсмеяться надо мной, глупой, а я ему верю? Злая тоска, как кошка когтями, терзает ей душу, слезы выступают на глазах...- Нет, нет!.. Что-то оно не так... Отчего же тогда он так жарко целует, так горячо обнимает?!" - снова утешает себя Христя. До утра она не спала: то млела от неожиданного счастья, то металась в тоске от наплыва неразгаданных дум, от горячего волнения в крови, оттого, что так неровно билось ее сердце...

8

Утром Христя места себе не находит. Предчувствие какого-то горя и вместе с тем радости стесняет ей грудь. Подкрадется незаметно, и сердце сразу охватит тоска!.. Что, если кто-нибудь слышал? Что, если кто-нибудь видел? А ну как дознаются? Хороша девка, нечего сказать! с панычом целоваться?! Матушки мои!.. И Христя чувствует, как пылает-горит у нее лицо, она не знает, куда глаза девать от стыда; и утренний свет, засматривая в них, выдает ее с головой... И зачем только этот день пришел? Почему ночь не помедлила?.. А то начнет она думать, совсем другое,- радость переполнит вдруг ее сердце, сладкая надежда согреет душу. Ну, а хоть бы и видели? Ну, а хоть бы и сказали? Что она - душу чью-нибудь загубила? Зло кому-нибудь сделала? Ничью ж! Никому ж! Что он целовал меня? Чем же я виновата, что целовал? А что, если он влюбился в меня? Если в самом деле любит?.. Бог его знает: может, господь до сих пор насылал на меня напасти и беды, чтобы теперь вознаградить покоем и счастьем?.. Может, это он счастье мне посылает? Может, это счастье идет ко мне?

Нелегкую задачу задала Христе жизнь - думай! Неразгаданную загадку поставила - разгадай! И до этой поры не жалела она ее, все повертывалась к ней оборотной своей стороной; но тогда не брало это Христю так за сердце, стороной проходило; а теперь откуда-то из самого нутра поднялось, на дне сердца зашевелилось, из самой глубины выплыло, смущает тихий покой, волнует ее крылатые думы. Диво ли, что они ее ум обуяли, будто лютые враги полонили, диво ли, что Христя как уставится в одну точку глазами, так и замрет. Сидит ли она, стоит ли, кажется, к месту ее пригвоздили - не шелохнется.

- Христя! - окликает ее Марья.

А Христя не слышит.

- О чем это ты призадумалась? - смеется та, пристально глядя на Христю.

Христя глянет, и вся так и вспыхнет! Словно ее на чем-нибудь нехорошем поймали.

- Что это ты, девушка, тоскуешь так? - допытывается Марья, не спуская с нее глаз.

Ах, какие недобрые глаза у Марьи! Христя чувствует, как они, точно буравчики, так и сверлят ей душу, до самого сердца доходят. И чего ей от меня нужно? Чего она следит за мной? Что она, мать мне? Старшая сестра? Чего же она хочет от меня? - чуть не плачет Христя; и рада была бы она, если бы в эту минуту весь свет провалился, и осталась бы она одна-одинешенька со своей одинокой печалью, со своими неспокойными думами.