Бог из глины - Иннокентий Соколов

Бежать было недалеко. Тропинка вела домой. Сосны-великаны уносились вверх огромными мачтами, их густая хвоя с трудом пропускала солнечные лучи, и поэтому мягкий полусумрак царил повсюду.

Маша крепко сжимала корзинку. Еще два поворота и она окажется дома, в месте, где будет в безопасности. Как только мысли о доме проникли в ее голову, девочка Маша застыла как вкопанная.

Словно пелена упала с глаз, и Маша поняла, что находится в лесу, совершенно одна. И возможно, где-то в сумраке леса, чьи-то глаза горят огоньками, с жадностью наблюдая за ней, готовясь приблизиться, чтобы…

(Причастить тебя, крошка, провести тебя на ту сторону детства…)

…разорвать на куски доверчивую детскую плоть, вонзить когти и зубы в теплое детское мясо.

— Не бежать, главное не бежать… — Маша шептала себе под нос, тем не менее, ускоряя шаг.

(Какая же длинная эта тропинка, и совсем, ну совсем, не желает заканчиваться!)

Маша уже почти бежала. Ее тяжелому дыханию вторили, шорох хвои под ногами и звуки ломающихся вдали веточек. Чудовище, что поджидало ее, теперь приближалось, круша и ломая все на своем пути, разбрасывая в стороны сломанные ветви, вырывая своими когтями, куски слежавшейся хвои, ломая нежные шляпки грибов.

(Оно уже совсем близко, Маша, и если ты сейчас не поторопишься, ох, если не поторопишься…)

Ей стало очень страшно. Она чувствовала на спине горячее дыхание, еще немного и…

Хвойный лес закончился. Тропинка вела дальше, в дубовую рощу, где было намного темнее. Но Маша знала, что она уже почти на месте. Роща совсем не большая, и тропинка закончится у старинных кованых ворот, с острыми пиками, торчащими вверх.

Она пробежала мимо старого дуба. Кто-то давно вырезал на нем строгий, суровый лик, неизвестного божества. Тяжелый взгляд преследовал девочку. Густые брови хмурились, словно божество было недовольно Машей.

(Ты дрянная, дрянная, дрянная девчонка…)

Маша добежала до ворот и оглянулась. Существо догоняло ее, в сумраке леса было слышно его утробное ворчанье.

Со скрипом ворота разошлись, впуская Машу. Она закрыла их, как послушная девочка, и не торопясь, пошла к дому. Теперь она была в безопасности. Существо осталось там за воротами (оно же не посмеет забраться внутрь, правда?), и можно не торопиться.

Маша прошла по выложенной красным кирпичом дорожке. По обе стороны дорожки садовник разбил клумбы с цветами. Алые розы тянулись к небу, слегка покачиваясь на ветру, словно живые. Острые шипы отпугивали желающих безнаказанно воспользоваться их красотой, чтобы оставить умирать в вазе срезанные цветы.

Вдоль дорожки стояли чугунные столбы с фонарями, сделанными в виде маленьких теремков. Вечерело, и по мере приближения к очередному фонарю он вспыхивал с тихим треском, освещаясь неровным зеленоватым светом.

Далее тропинка раздваивалась, огибая небольшой фонтанчик. Изо рта, стоящей на плавниках рыбины, уходила ввысь высокая журчащая струя. Маша заглянула в фонтан — на дне кто-то рассыпал множество монет. Некоторые из них позеленели, словно лежали там целую вечность. Маша пожалела, что у нее нет монетки, чтобы бросить в фонтанчик.

(Хей, детка, если хочешь вернуться, если действительно хочешь, нужно бросить монетку…)

Маша обошла фонтан, и пошла дальше по дорожке, которая вновь соединилась, чтобы довести ее до самого дома. Дорожка оборвалась крыльцом, аккуратно обложенным белой плиткой. Она поднялась по ступенькам и остановилась перед огромной дубовой дверью, с бронзовой ручкой, сделанной в виде оскалившейся пасти неизвестного зверя. Прямо из пасти свисало медное кольцо.

(А ты стукни колечком, дверь и откроется…)

Маша стукнула, но дверь осталась на месте. Девочка пожала плечами и толкнула дверь, та со скрипом отворилась. Маша вошла в темную прихожую.

Пыльные шторы завесили единственное окно, в прихожей царил вечерний сумрак. Маша обратила внимание на квадратную щель в полу. Она знала, что там, в подполье живет кто-то (чудовище-страшила, детка, вот кто там живет), и поэтому, осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить существо, спящее внизу, прокралась к двери, ведущей к лестницам.

Открыв вторую дверь, Маша остановилась раздумывая. Одна лестница вела вверх, можно было подняться по ней, зайти в библиотеку, где в шкафах, за стеклами, пылятся тома с позолоченными переплетами, и спокойно почитать, сидя за удобным старинным столом, слушая, как тихонько гудит газовый обогреватель, наполняя теплом и уютом наступающий вечер.

Можно было спуститься вниз, туда, где темнота скрывала последние ступеньки лестницы, клубилась тревожным ожиданием, что-то, тихонько нашептывая самой себе.

Маша стояла и раздумывала. Что-то хлопнуло вверху, (костлявые пальцы откинули крышку старого пианино), и тихая, печальная музыка сделала выбор за нее. Она поднялась по ступенькам, музыка звала, влекла за собой. Девочка прошла мимо зеркала (почему-то в нем отразилась постаревшая, обрюзгшая женщина, лет пятидесяти, с некрасивой, полной фигурой), прошла мимо библиотеки, не остановилась, чтобы раздвинуть шторы, и заглянуть в эту тихую пристань, где пламя бросается искрами, вырываясь из латунных форсунок, и остановилась перед белыми дверьми, за которыми и слышалась музыка.

Она знала, что за дверьми — небольшая, уютная зала, где стоит круглый обеденный стол, дубовый буфет да горка со стеклянными полками, ну еще у самой стены притаился старый, продавленный диван, над которым висит картина.

И, конечно же, пианино, звуки которого тревожили душу, отдаваясь невыносимой горечью. Музыка влекла и отталкивала одновременно. Тот, кто издавал эти звуки из старинного инструмента, был нездоров. Мелкий хаос нот, сменялся стройным созвучием аккордов. Мелодия, словно сама, решала какой ей быть.

Пальцы нажимали на клавиши — потрескавшиеся пластинки слоновой кости. И где-то там, внутри пианино, белые молоточки тихонько ударяли по струнам, натянутым на чугунную деку с причудливой, непонятной гравировкой мастера, изготовившего инструмент.

Эта музыка была не от мира сего, и она не должна была звучать в этой зале.

Маша нетерпеливо толкнула двери.

Зала оказалось не такой, какой должна была быть. Она словно растянулась в пространстве, превратившись в огромное помещение, с высокими потолками, скрывающимися в темноте. Тысячи свечей горели в старинных, причудливых подсвечниках, стараясь рассеять мрак.

Старенькое, потертое пианино, теперь превратилось в роскошный, блестящий черным лаком, инструмент. Огоньки свечей, отражались в сверкающих вензелях украшений. Бронза сияла, словно кто-то прошелся по ней мягкой тканью, идеально отполировав поверхность.