Свой среди воров - Дуглас Хьюлик

– Смотри, как это делается.

Я пошел к двери, готовый к тому, что Одиночество кликнет Железо. Но та лишь вздохнула.

Потом произнесла то самое слово:

– Лицемер.

Я остановился, хотя и не обернулся.

– Что?

– Я наслышана о тебе, Дрот, – проговорила Одиночество. – Тебя описывают по-разному: крутой, опасный, упорный, умный. Слыхала и другое, не столь приятное. Но прозвучало слово, которого я почти никогда не слышу в разговорах о Кентах.

– Только от «честного» воздержись, – отозвался я. – На это даже я не куплюсь.

– Не честный, – возразила она со смешком. – Но близко к тому. Тебя называют человеком чести.

Теперь я повернулся.

Одиночество нацепила свою лучезарную улыбку.

– Представь, что так называют нас, «помойных крыс». Я слышала такие отзывы о ноблях, воинах, священниках – даже о купцах, помоги мне Ангелы, но очень редко – о Темняках, и никогда – о Носе.

Она поднялась. Я смотрел, как она шла ко мне и мягко давила мраморные осколки.

– Когда человеком чести всерьез называют такого, как ты, – тихо проговорила она, – я гадаю, правда ли это, или человек надышался дыма? Знаком ли ты с честью, Дрот? Предан ли ты не только боссу и друзьям, но и Кругу? Потому что о нем и речь. Если хочешь остаться в живых, держать дневник козырем в рукаве и заслужить наше серьезное отношение, то тебе придется понять, что дело выше твоих интересов. На кону стоит судьба всех Кентов – выживут ли они, угодят под хомут или будут истреблены властями. Ты не знаешь всей картины – она больше, чем одна организация. Мне кажется, что, не будь тебе это важно, тебя бы здесь не было. Думай ты только о себе, ты бы давно загнал или обменял дневник.

Одиночество сделала последний шаг и подступила вплотную. От нее исходил аромат ванили, кедра и летнего вина.

– Что скажешь, Дрот?

Я заглянул в ее зеленые глаза и понял, что мне не врали, когда говорили, что людей она подбирает сама. Она была хороша – дьявольски хороша. И вдобавок права.

Раньше я собирался – да к черту, мог и сейчас – дойти ради Круга до императора даже ценой измены Келлзу, изгнания и травли. Я должен был это сделать.

Но это не означало, что я обязан отдать дневник ей за красивые глаза и сладкие речи.

– Даже если ты права и я намерен спасти Круг, мне все равно непонятно, чего я добьюсь, передав тебе дневник. Если придется спасать нас от истребления, то я лучше пойду к имперцам. Если дневник и впрямь такой важный, я сумею договориться с императором к выгоде как для Круга, так и для меня. А если отдам тебе, то ничего подобного не добьюсь.

Одиночество медленно кивнула.

– Хорошо, – проговорила она. – Ты это понимаешь. Молодец.

– Что понимаю?

– Угрозу, исходящую от империи.

– Ну, это трудно не заметить: они окружили кордон и собираются перебить Кентов.

Одиночество покачала головой.

– Я говорю не о Десяти Путях, Дрот, и даже не о судьбе Исидора. Я внушаю тебе то, что император сходит с ума и три его воплощения вступят в войну и потянут за собой всех – всю империю, включая Круг. Тебе не приходит в голову, что мы окажемся по разные стороны баррикад? Что Серые Принцы с Тузами начнут ради личной выгоды служить разным хозяевам? Война охватит не только леса и поля, но выплеснется на улицы. Разве Стефан Дорминикос не воспользуется таким прекрасным орудием, как мы, несмотря на извечное к нам презрение, а после не избавится от нас, так как мы всего-навсего Круг?

Нет, Дрот, речь идет не о сиюминутной угрозе, а о нашей судьбе. О том, что случится через пятьдесят, сто, двести лет. Речь идет о выживании Круга как структуры, как образа жизни. Если империя падет, с ней настанет конец и Кругу. Как не бывает без света тьмы, так и его не будет без империи. Великая ирония в том, что если мы хотим сохранить империю, а с ней и Круг, то нам придется убить императора.

Я был прав, мне сразу не понравился наш разговор. Я сглотнул и попятился. Одиночество шагнула вперед.

– Какое мне дело до Круга через сто лет? – спросил я.

– А какое сейчас? – парировала она. – Ты давно мог выйти из игры, но не вышел, потому что ты один из нас и человек чести. Потому что ты умен и видишь картину в целом.

Я стоял и молчал. В голове бестолково роились мысли. Их было слишком много, и я не мог выцепить ни одной. Впрочем, нет. Одна представлялась совершенно ясной.

Одиночество была права. Будь она проклята, но она права.

26

Я посмотрел ей в глаза. Она улыбалась, и те искрились. Одиночество была права. Насчет цели, насчет императора – может быть. Я еще думал.

Но она была совершенно права насчет меня.

Я не мог уйти, потому что ставки были высоки. Слишком многое могло – только могло! – сложиться именно так, как она говорила. Я знал, что в истории полно такого невероятного дерьма.

Проклятье!

Но ее правота и мое понимание оной не означали, что я должен радоваться дальнейшему и облегчить ей жизнь.

– Одно дело быть человеком чести, – проговорил я. – Но светлые чувства не помогут мне на улице и не отвадят Клинков. Если я отдам тебе дневник, то я предам Келлза, унижу Тень и взбешу императора. Мне нужно что-то еще, помимо счастливого кентовского будущего, чтобы игра стоила свеч.

Одиночество понурилась.

– Неужели денег, Дрот? Я надеялась на большее. Но если ты…

– Я ни слова не сказал о соколиках.

Глаза чуть сверкнули.

– Чего же тогда? Работы?

– Я завязал с работой на дядю, – отмахнулся я. – Чересчур утомительно. В Тузы мне тоже не хочется.

Я насмотрелся на Никко с Келлзом и не желал себе таких же проблем.

– Но чего же еще? – удивилась Одиночество. – Только не говори, что хочешь снова стать Широким Носом.

Я подошел к зашторенной стене и чуть раздвинул ткань. За ней, как я и думал, оказалась стеклянная стена и двери по ту сторону.

Солнечный свет обжег глаза, но я продолжил смотреть на сад. За ним не ухаживали, и он сплошь зарос ярко-зеленой травой, где беспорядочно распустились цветы – желтые, красные, голубые, белые и оранжевые. Мне вдруг захотелось разбить стекло и наполнить пыльную и затхлую комнату свежим запахом земли, молодой поросли и влаги.

Вместо этого я выпустил штору.

– Я хочу, чтобы ты меня прикрывала, – сказал я, не оборачиваясь. – Той же защиты, что для твоих людей, но без ниточек. Я хочу, чтобы за мной, на случай чего, стояла организация, но я не желаю в ней числиться. Я хочу, чтобы люди знали, что, наезжая на меня, они наезжают и на тебя, но говорить буду сугубо от своего имени.

Она ахнула.

– Ты хоть слышишь, что говоришь? Никто не заключает со мной таких соглашений – да и ни с кем! Никто!

– Если это так важно, могу выполнять разовые поручения, – кивнул я. – Мне просто не хочется тебе принадлежать. Каждое дело будет оговариваться отдельно. В прочих случаях я буду, если ты согласишься, работать с твоими людьми, а они не станут меня использовать, пока я не дам отмашку.

Я повернулся к ней лицом.

– Мне понадобится поддержка. Никко загнал меня в угол, и мне не заработать на его территории, а на стороне Келлза я не светился много лет. Мне кое-что капает, но мало, чтобы действовать самостоятельно. Нужно больше. Когда в Десяти Путях все уляжется, мы сможем обговорить детали, но знай, что мне не обойтись без своего куска пирога.

– Ты… – начала Одиночество.

– …владеешь дневником Иокладии, – договорил я, – единственной вещью, нужной тебе для спасения империи.

Веселые искры в глазах Одиночества сменились холодным блеском.

– В чем дело? – осведомился я. – Твоя честь обходится слишком дорого?

Негодованием полнилось все ее существо. Как я смею так с ней разговаривать? Но она молчала. И я знал, что выиграл – пусть не все, но партию.

Я указал на пустое кресло среди обломков мрамора:

– Присядь. Я еще не закончил.

– Ну как, хорошо сидит? – поинтересовался Железный Деган.

– Сойдет, – отозвался я, в третий раз одергивая дублет и минуя третий же квартал. – Правда, прошлый хозяин был поуже в плечах.

– Скажи спасибо, что вообще что-то нашли, – отозвался он. – На тебя не очень-то подберешь, хоть обойди весь город.

Новая одежда стала последним и самым мелким из моих требований. Но Одиночество уже была сыта мной по горло. Она приказала срочно подыскать мне что-нибудь и чуть не вышвырнула за дверь.

«Срочно» означало обноски: темные бриджи, штопаные чулки – некогда желтые или белые, но теперь никакие, – поношенную льняную рубашку, дублет и жупан с разрезом – то и другое блекло-бордового цвета. Ничто из этого не сидело на мне как следует, а в жупане кое-кто обитал, но все равно это было лучше, чем спешно перекроенные шмотки Нестора.