Преданное сердце - Дик Портер

Сперва я попробовал звонить Холлорану. Зачем — этого я и сам не знал. Просто, чтобы ему досадить? Чтобы заставить их обоих понервничать? Чтобы следить за ними — хотя бы по телефону? Иногда Холлоран брал трубку, иногда нет. Не знаю, как долго еще я продолжал бы заниматься этим идиотским делом, если бы не вмешалась Эрика.

Как-то за ужином она сказала:

— Майка серьезно беспокоит одна вещь. — За это время майор Холлоран успел стать Майком.

— Что именно?

— Ему все время кто-то звонит домой, причем обычно тогда, когда там нахожусь я. Ничего не говорят, просто ждут с минуту и вешают трубку. Ты случайно не знаешь, кто бы это мог быть?

— Не имею представления. А почему ты вдруг спросила?

— Просто Майк собирается обратиться в полицию, чтобы выяснить, откуда звонят. Если бы ты знал, кто это такой, ты мог бы его предупредить.

— Похоже, что это какая-нибудь ревнивая секретарша. Не хватало еще, чтобы меня сцапала полиция! Я позвонил еще несколько раз — чтобы ввести в заблуждение Эрику, — а потом бросил.

Чего мне действительно хотелось, так это хоть краем глаза увидеть их вдвоем, а для этой цели телефон не подходил. Тут-то я и вспомнил про бинокль, который как-то увидел в подвале нашего дома среди кучи спортивного инвентаря. Может, он все еще там лежит? Как-то вечером, когда вокруг никого не было, я отыскал этот бинокль, отнес к себе в комнату и направил его в окно, Мощная штуковина! Огни, горевшие в миле от дома, вдруг подскочили прямо ко мне. Подобно какому-то исследователю неведомых земель, я стоял и водил биноклем по окрестностям, обозревая выросший передо мной новый мир. Вот муж с женой неторопливо попивают кофе, вот топает малыш, волоча за собой своего мишку, вот мужчина просматривает «Штерн» и хрустит пальцами. У меня возникло нестерпимое желание поглядеть в этот бинокль на дом Холлорана.

Два дня спустя Эрика снова пошла на свидание с майором, и когда они вечером подъехали к его дому, я уже стоял там наготове. На счастье, неподалеку была автобусная остановка, так что я держался поближе к ней. Хотя было довольно тепло, я надел длинное пальто, чтобы спрятать под ним бинокль. Окна в квартире Холлорана были открыты, а жалюзи в гостиной немного приподняты. Оглянувшись и удостоверившись, что вокруг никого нет, я шмыгнул между двух кустов, вытащил бинокль и навел его на окно гостиной. Я увидел, как Эрика опускается в кресло, а Холлоран наклоняется налить ей вина. Упрятав назад бинокль, я подкрался к окну, и до меня донеслись звуки тысячи скрипок, игравших мелодию из «Лорраины» Мантовани. Что сейчас говорит Холлоран? "Эрика, где ты была всю мою жизнь?", "Я пью за тебя, Эрика!" Стараясь не шуметь, я вернулся на свой наблюдательный пункт. Автобусы подъезжали к остановке и отъезжали, но всякий раз, когда вокруг никого не было, я приникал к биноклю. Сначала Эрика с майором сидели на диване и разговаривали, потом танцевали. Целуются ли они сейчас? Мне были видны только их ноги. Когда я посмотрел в бинокль в следующий раз, в гостиной их не было. Куда они пошли? На кухню? В спальню? Это, кажется, угловое окно. И вроде бы там горит какой-то свет? Был ли он раньше, а я его просто не заметил, или его только что зажгли? Вон за занавеской мелькнула какая-то тень — или нет?

Внезапно я услышал позади себя шаги. Я тут же спрятал бинокль и пошел прямиком через газон. Оглянувшись, я увидел, что за мной идет какой-то вахмистр.

— Sie! — крикнул он. — Halten Sie an![64]

Этого было достаточно. Я бросился бежать со всех ног; в лагере «Кэссиди» такой рывок был бы отмечен исключительно высоко. Когда я обернулся, этот гад был уже совсем близко, вдобавок он сразу начал свистеть в свисток. Черт, как же я сумел так вляпаться! Бинокль подпрыгивал на груди, мешая бежать, я бросил его в урну, попавшуюся по дороге, и рванулся дальше. Топот вахмистра, казалось, стал тише, но свисток его продолжал верещать. Я бросился в какую-то рощицу и побежал, петляя между деревьями, потом остановился и прислушался. Шаги затихли, были слышны лишь трели свистка и чьи-то голоса. Наверно, этот вахмистр остановил патрульную машину. Сейчас они начнут прочесывать рощу. Тут я сообразил, что если вахмистр и сможет меня опознать, то только по моему светлому пальто. Поразмышляв несколько секунд, что лучше: остаться без пальто или отправиться в тюрьму, я стащил с себя пальто и сунул его в кучу листьев. Когда я вышел из рощи с другой стороны, никого не было видно, и я с невинным видом зашагал по улице.

На следующий день я сказал ребятам после обеда, что пройдусь домой пешком. Проверив урну, куда я выбросил бинокль, и то место, где спрятал пальто, я обнаружил, что обеих вещей и след простыл. Надо сказать, что я уже давно хотел нашить на пальто свою метку, и теперь был безумно рад, что так и не собрался этого сделать.

Вечером, встретившись с Эрикой, я решил перехватить инициативу и сказал:

— Ну и кошмарный же фильм я вчера видел!

— Как он назывался? — спросила Эрика.

— "Ein mann muss nicht immer schön sein".[65] Это было так ужасно, что я потом даже зашел в забегаловку и выпил шнапса. Черт знает, на что убил столько времени. Кино, шнапс — вот тебе и весь вечер.

— А у нас было приключение, — сказала Эрика.

— Да, какое же?

— У дома Майка чуть не поймали шпиона.

— Шпиона?

— Он наблюдал в бинокль, а потом убежал.

— Ну, это мог быть кто угодно.

— Это был сильный бинокль. Он его выбросил. И пальто свое тоже. Пальто американское. В полиции считают, что это был восточный немец, маскировавшийся под американца.

— Им виднее. Давай я лучше расскажу тебе про кино. И я начал длинно пересказывать фильм, который видел неделю назад, но не сообщил об этом Эрике. Эрика сидела и слушала с ничего не выражающим лицом.

Что ж, хватит подглядывать любовные сцены. Но обнаружат ли на бинокле мои отпечатки пальцев? Если меня спросят, скажу, что брал бинокль в руки, как это мог сделать любой другой в нашем доме, и не имею ни малейшего понятия, кто его украл. Поскольку ни из подслушивания, ни из подсматривания за любовниками ничего не вышло, я решил разлучить их. Конечно, Холлоран мог предложить Эрике больше меня, но он был женат, а я нет. В надежде на то, что ему не чужды религиозные чувства, я отправился в канцелярскую лавку и купил бумагу и конверты. Разворачивал я их в перчатках: хотя я и не знал точно, проступают ли на бумаге отпечатки пальцев, но не мог позволить себе рисковать. На листе крупными печатными буквами я вывел: "Да не прелюбодействуй", и отправил это послание Холлорану. Если в нем есть хоть капля совести, такая штука должна подействовать. Мучимый сознанием собственной вины, он скажет Эрике, что наконец-то все понял и раскаивается. В течение недели ничего не произошло, и я повторил опыт. Те же перчатки, то же письмо, тот же конверт. Тот же результат. Посылая письмо в третий раз, я изменил начертание букв — пусть думает, что его художества известны всему Берлину. Вскоре после этого я как-то утром получил письмо из Берлина. На конверте крупными печатными буквами был размашисто выведен мой адрес, а внутри тоже печатными буквами было написано: "Да не суй свой нос в чужие дела".