Натюрморт с торнадо - Э. С. Кинг

Когда мы возвращаемся на улицу, сорокалетняя Сара говорит, что собирается сесть на следующий автобус, и я спрашиваю Брюса, не хочет ли он прогуляться со мной.

По дороге домой я объясняю Брюсу, что такое Сары.

– Это невозможно объяснить, – говорю я. – Но они реальны.

Он смотрит на меня так, будто я какой-то психически больной ребенок, и, возможно, так оно и есть. У меня только что был экзистенциальный кризис. На прошлой неделе я ела чужую еду из мусорных баков. На позапрошлой неделе я ходила хвостиком за бездомным человеком, потому что думала, что он Македония или Испания. За неделю до этого и все недели до этого я жила внутри гигантской, бесполезной ветряной мельницы желчного цвета лжи.

Идти домой приятно. Дует ветерок. Больше похоже на весну, чем на лето. Брюс почти ничего не говорит, кроме того, что скучал по тому, мимо чего проходит, – а это почти все. Я понимаю, что для него это было изгнание. Снова разруха. Снова боль.

Я говорю ему:

– Ты всегда можешь вернуться, знаешь ли.

Все Сары и мама сидят за большим столом в кабинете и разговаривают обо мне. Я знаю это, потому что, когда мы с Брюсом входим в дверь, они замолкают.

Я иду за Брюсом к подоконнику, где он садится перед последней купленной мамой геранью. Я говорю:

– Брюс, это десятилетняя Сара. Уверена, ты ее помнишь.

Десятилетняя Сара машет ему круговым движением, и в глазах у нее стоят слезы.

– Это двадцатитрехлетняя Сара. Она думает, что знает все на свете, но на самом деле это не так. Но она хочет как лучше. – Двадцатитрехлетняя Сара показывает мне средний палец, и я отвечаю ей тем же. – А это сорокалетняя Сара. Вы уже знакомы.

Брюс опирается на подоконник и улыбается. Я не знаю, почему он улыбается. На столе стоят большая миска с чипсами тортилья – уже наполовину пустая – и маленькая мисочка домашнего белого соуса кесо.

– Это Сара приготовила. – Мама кивает на сорокалетнюю Сару.

Я пробую.

– Ого! Как вкусно! – говорю я.

– Приятно знать, что я буду совершенствоваться, – улыбается двадцатитрехлетняя Сара. – Когда я его готовила в прошлый раз, получилось жидко и на вкус как пластмасса.

– Ты взяла не тот сорт сыра, – говорит сорокалетняя Сара.

– Так, значит, это не шутка, – наконец говорит Брюс. – Вы все действительно… вы.

Я говорю:

– Ага.

Я смотрю на трех других Сар и не чувствую себя такой онемевшей, как вчера. Мне хочется что-нибудь смастерить.

– Я так рада, что ты вернулся! – говорит десятилетняя Сара и встает из-за стола обнять Брюса. Из всех четырех Сар она больше всех травмирована тем, что случилось в Мехико. Я больше всего травмирована тем, что происходило до Мехико. Двадцатитрехлетняя Сара больше всего травмирована тем, что когда-то была мной. Понятия не имею, чем больше всего травмирована сорокалетняя Сара.

Когда я спрашиваю ее, она отвечает: «Чем травмирована? Не знаю».

Я иду на кухню, открываю нижний ящик и достаю фольгу. Возвращаюсь с ней к столу и начинаю отрывать куски, достаточно длинные для того, чтобы уместиться вокруг моей головы.

Мама сидит во главе стола. Она улыбается – наверное, здорово иметь четыре дочери вместо одной шестнадцатилетней прогульщицы. Я начинаю скручивать фольгу в крепкие полосы, которые станут основой моей короны. Через каждые несколько сантиметров я добавляю фольге изгибы.

Брюс говорит:

– У меня как будто вдруг появилось три новые сестры.

– Мы не хотели тебя пугать, – говорит двадцатитрехлетняя Сара. – Мы пришли помочь маме собрать папины вещи.

– Пусть он сам их соберет, – возражает Брюс. – Он, скорее всего, вернется завтра. Нам всем лучше остаться здесь.

– Так мне будет намного легче, – соглашается мама.

– Я могу приготовить ужин, – говорит сорокалетняя Сара.

Я говорю:

– Я помогу.

Все Сары отправляются на кухню. Десятилетняя Сара сидит за столом кабинета с моими кусочками фольги. Добавляет бусины и наклейки к моей основе. Затем она достает несколько листов бумаги, карандаши и перемещается за стол кухни. Она рисует, как мы все готовим ужин.

Мама с Брюсом обсуждают развод в соседней комнате. Я рада, что между мной и разводом стена. Я рада, что родители разводятся, но еще больше рада, что этим занимаются взрослые. Я хочу побыть шестнадцатилетней. Я хочу быть человеком. Или четырьмя людьми. В общем, мной.

Двадцатитрехлетняя Сара, к моему удивлению, гораздо менее осуждающе относится к сорокалетней Саре. Ни одна из них не говорит об искусстве, что мне кажется странным.

– Так мы стали художниками? – спрашиваю я их.

– Мы не можем тебе этого сказать, – отвечают они. – Мы не можем сказать, что с тобой произойдет.

Я показываю на десятилетнюю Сару:

– Она знает, что через шесть лет ее родители разведутся.

– И посмотри, как замечательно она рисует! – говорят они. Десятилетняя Сара поднимает на нас глаза и широко улыбается. – Она такая талантливая!

– У меня экзистенциальный кризис, появляетесь вы все и все равно не можете сказать мне, как все сложится? – Я вспоминаю Тиффани и ее слова. С талантом приходит страдание или что-то в этом роде.

– Ты выживешь, – говорят они. – Видишь? Мы доказательство того, что ты во всем разберешься.

– Не помогает, – говорю я.

– Но это оригинально, – говорят они. – Разве не этого ты хотела? Быть оригинальной?

– Это вы оригинальны, – говорю я. – А я все еще просто я.

– Ну, если ты хочешь так на это смотреть, то это твое дело, Зонтик.

Звонит телефон. Мама берет трубку. Поднимается наверх и остается там некоторое время. Брюс возвращается на кухню и садится рядом с десятилетней Сарой, пока она рисует. Через полчаса я решаю проверить, все ли в порядке с мамой. Дверь ее спальни чуть приоткрыта. Я не слышу никаких разговоров.

Когда я заглядываю, она лежит на кровати, свернувшись калачиком, с коробкой салфеток в руках. Тысяча сценариев проносится у меня в голове.

– Все в порядке?

Она поднимает глаза, кивает и, сморкаясь, приглашает меня внутрь:

– Прости меня, Сара.

– За что?

– За то, что мы разводимся.

– Ну, никто ведь не умер, и вообще, – говорю я.

Мама смеется и плачет одновременно. У нее под носом надувается и лопается маленький пузырек сопли.

– Я серьезно, – говорю я. – Папа съедет. Мы останемся здесь. Все будет хорошо. К тому же он больше никогда тебя не обидит.

При этих словах она снова плачет, потому что, наверное, тяжело так долго жить во лжи, только чтобы человек, которого ты пыталась спасти, вместо этого спас тебя. Не то чтобы я могла приписать эту заслугу себе. Я уверена, что это десятилетняя Сара спасла нас обоих.

За ужином я надеваю