Франкенштейн: Мертвый город - Дин Кунц

Он находился в половине квартала от здания суда, недалеко от угла, когда подумал, что услышал мужской вопль. Он остановился послушать, но крик был коротким и приглушенным, как будто донесся изнутри одного из старых домов. Это мог быть даже не вопль, а возглас.

Расти повернулся вокруг себя, изучая улицу в свете фонарей, дома с утопленными крыльцами, черноту голых ветвей деревьев в местах, где их не окрасил снег. Второй вопль, женский, был не такой короткий, но также приглушенный. Снег тоже искажал звук, и он не смог точно определить источник крика до того, как тот внезапно оборвался.

На главной улице не было движения, настолько далеко, насколько позволял разглядеть падающий снег. Когда он сделал три шага к углу, то увидел, что поперечная улица также была безлюдна. Буря загнала людей домой пораньше и держала их там, но монтанцы были очень крепкими людьми, и их не так просто напугать суровой погодой. Когда накапливается четыре дюйма, обычно несколько человек выходят на лыжах, орудуя палками вдоль улиц, где снегоочистители еще не очистили тротуар, не считая детей, строящих снежные крепости или тянущих за собой санки к ближайшему доступному холму, смеющихся и кричащих оживленно друг другу. Расти не видел никого, не слышал детей.

Он понял, что на расстоянии также не рычат снегоочистители. Бригады городской сервисной службы должны были усердно работать. Зона здания суда и вокруг него была местом, откуда они обычно начинали во время бури.

Когда Расти только вернулся домой с войны, его нервы были потрепанными и взвинченными, легко накалялись, но медленно успокаивались. Тишина маленьких городков Монтаны казалась иллюзорной. Иногда ему казалось легко поверить в то, что ночами действовали те незаметные ассасины, перерезающие спящим горло. И в отдельные моменты, без видимых причин, застывал в ожидании взрывов, которые никогда не происходили. Но те дни были более чем в двух годах позади. Он не страдал от посттравматического стресса. Его нервы укрепились, и даже когда он внезапно садился в кровати в три утра, не зная, что его разбудило, они больше не наигрывали арпеджио страха.

Поэтому он воспринял серьезно свое дурное предчувствие. Что-то было не так. Два приглушенных крика — вопля или возгласа — были настоящими. Безлюдные улицы, дворы без детей, тишина здесь и спокойствие даже на расстоянии были необычными, если не странными.

Он повернул налево, медленно продвигаясь к северу на поперечную улицу, ожидая любого звука и любого движения, кроме тихо наносимого снега. Несколько прекрасных старых домов были темными, но большинство казались теплыми и гостеприимными благодаря свету в окнах. Действительно, улица была не менее живописной, не менее очаровательной, чем зимняя живопись Томаса Кинкейда[84], на которой каждое французское окно было сокровищем, и даже деревья, и некоторые залежи снега казались наполненными внутренним светом.

Вы могли бы назвать эту часть города в этот момент волшебной, но она не казалась такой прекрасной, как выглядела. Он не мог понять, как чувство угрозы может вырасти от пейзажа, который в своей каждой детали очаровывал глаз. Он размышлял о себе, о том, не мог ли он скатиться обратно к бесконечной тревоге, которая беспокоила его в течение шести месяцев сразу после того, как он покинул поле боя.

Когда он работал допоздна, как и сегодня, то шел домой этим путем, потому что проходил мимо дома Коррины Рингуолд. Они стали лучшими друзьями в последнем классе школы, когда она потеряла младшую сестру из-за лейкемии и впала в депрессию, которую не могли излечить ни лекарства, ни консультации. Расти поставил ее на ноги музыкой. Он написал для нее песни, записал их и положил в ее почтовый ящик. Он не добивался ее, и она это знала; ему просто больно было видеть, как больно ей. Они оставались лучшими друзьями все эти прошедшие годы. Каждый из них хотел более близких отношений, но оба боялись, что если у них не получится стать любовниками, то они будут чувствовать себя неловко друг с другом и станут после этого менее близки, чем друзья. Их дружба была настолько важной частью их жизней, что они не хотели рисковать, чтобы ее не разрушить. Нередко, когда он проходил мимо дома Коррины в конце дня, освещение крыльца было включено, что было для него сигналом. Когда горел свет, она не проводила какую-либо подготовительную работу для уроков на следующий день — она была учительницей — и хотела, чтобы он зашел на ужин.

Расти все еще был более чем в двух кварталах от жилья Коррины, когда услышал еще один вопль, женский. Этот продолжался дольше, чем два предыдущих, и не мог быть ошибочно принят за что-то другое, кроме того, чем являлся: крик крайнего ужаса. Он остановился, повернулся, пытаясь сфокусироваться на голосе, и в момент когда вопль оборвался, Расти решил, что идет он от одного из двух домов, в которых горели окна, на дальней стороне улицы.

Он поспешил через улицу на противоположный тротуар и стал там, под уличным фонарем, смотря взад и вперед, с белого дома в викторианском стиле с пастельно-голубой отделкой на светло-серый дом в викторианском стиле с черной отделкой, ожидая очередного вопля или любую другую подсказку. Единственным звуком был очень слабый колеблющийся «ш-ш-ш» небольшого ветра в деревьях, ветра слишком слабого, чтобы пошевелить ветку или сук. Ничего не двигалось, за исключением снега, появляющегося из невидимых небес. Эта хорошо знакомая улица стала такой таинственной, как какое-нибудь далекое, незнакомое место, которое виделось впервые. Таким зловещим было ощущение, что даже его тень на снегу, залитом светом лампы, казалась страшной, как будто могла восстать против него.

Движение в одной из комнат на первом этаже серо-черного дома привлекло внимание Расти. Быстрое движение мимо окна, кто-то, что-то, намек на жестокие действия. Он прошел вперед к крыльцу, не уверенный в том, что нужно делать: позвонить в звонок, просто попробовать дверь и войти без объявления, посмотреть поближе через окно… Когда он поднялся по ступенькам, женщина выкрикнула:

— Вы можете мне помочь? — но ее голос шел сзади от него и он был на расстоянии.

Он повернулся и увидел ее на улице, в центре близлежащего перекрестка, около семидесяти футов к северу от него. В пересекающемся освещении от четырех угловых фонарей, но на самом дальнем расстоянии от каждого из них и при этом не в прямом освещении какого-либо из них, она выглядела потерянной. Она была одета в то, что казалось шелковым платьем, коротким и сапфирно-голубым; легкий ветерок прижимал его к ней и колыхал край.

— Что случилось? — спросил он.

— Помогите мне, — повторила она, но стояла там, посередине перекрестка, как будто не обращая внимания на пронизывающий холод, находясь в состоянии шока.