Дорогая кузина - Ирина Лобановская

И вновь превращался в кроткого, вдруг понимая, что набузил и наскандалил, и словно просил за это прощения. Заходил к жильцам, спрашивал, не надо ли помочь и как они живут. Слащаво, жалко улыбался, заискивал и лебезил, бесконечно извиняясь и допытываясь, не обидел ли кого.

Так повторялось довольно часто.

И тогда Илья и Лидочка прибегали к давно испытанному средству: осторожно закрывали дверь в свою комнату и сидели тихонечко, занимаясь своими делами, почти не выходя и не обращаясь к хозяину, стараясь вести себя так, словно их нет в квартире — не видно и не слышно. И действительно, никто их не трогал и не беспокоил. Только доносились голоса поддавших, непонятно откуда берущихся корешей Льва Аполлоновича, звон стаканов и новые перебранки…

Хозяин служил грузчиком в магазине. И женщина у него была. Он ее всегда в разговорах называл "моя подруга". Поэтому Илья с Лидочкой стали величать ее "подруга Льва Аполлоновича".

Пару раз их навещала Сима. Снова жаловалась на любвеобильного отца. Рассказывала, что видела его не раз в ЦДЛ с красивыми молодыми девицами. А потом внезапно поинтересовалась второй, двоюродной сестрой Ильи, а значит, и своей.

— Познакомить? — спросил Илья. — Она здесь теперь учиться.

Сима замялась:

— Я сейчас готовлюсь к экзаменам в университет, очень некогда… Немного попозже…

А попозже Илье вдруг предложили работу.

22

Вадим отлично помнил, как все когда-то началось. Раньше их дачной жизни. Ариадна ждала ребенка и, тяжело переступая, шлепала по квартире. Жили тогда у ее родителей.

— Маргарррита! — привычно мерзко орала подлая красавица Алена, помахивая ярким хвостом.

Громогласно беседовал по телефону великий Величко. Теща тихо обсуждала с домработницей меню сегодняшнего обеда. Вадим сидел в комнате за письменным столом и нервно грыз ручку. Стихотворение не получалось.

Грузно, держась одной рукой за большой живот, подошла сзади Ариадна. Заглянула в листок бумаги. Прочитала написанное. Перечитала. Задумалась…

— А знаешь, мне кажется, здесь лучше слово "идут" заменить на "бредут". Динамичнее и выразительнее. А вот здесь напиши "Такая осенняя встреча…" Получится не слишком стандартно.

Вадим тоже вчитался в свои строки и поправил их.

— А что еще? — с надеждой спросил он.

Ариадна тяжело опустилась в кресло:

— Сейчас… дай подумать…

После рождения Симы жене стало труднее находить время для поэзии, но немного позже, на даче…

Очевидно, об их совместном творчестве давно догадались старшие Величко, но предпочитали помалкивать и не вмешиваться в жизнь молодых. Вероятно, когда-то Маргарита Даниловна делала попытки, как большинство матерей, руководить жизнью замужней дочери, но получила решительный отпор и притихла. Ариадна всегда была чересчур самостоятельна и никаких матерниных слов выслушивать не желала.

Подрастающая Симочка довольно быстро смекнула, что к чему. И однажды, поругавшись с отцом, который не разрешал ей поехать загород с одноклассниками, выпалила:

— Ты часто страдаешь по поводу тем, которых у тебя нет! Я хочу подкинуть тебе очень интересную темку, чтобы ты зря не парился! Напиши про себя и про маму. Про то, как она тебе помогает во всем!

И саданула дверью.

Вадима охватила ярость.

— Вот видишь?! — заорал он. — Видишь, к чему все это привело?! Она меня осуждает, судит! А что говорить о других?!

— Она не судит, Дима! — сказала Ариадна. — Она еще не умеет…

— Умеет! Прекрасно умеет! Этому не надо учиться! И если она начнет всем рассказывать о том, как я пишу — хорошая слава скоро будет у Вадима Охлынина!

Улыбка Ариадны стала неестественной:

— Это не тот характер, чтобы рассказывать… Я поговорю с ней… Все объясню…

Жена опустила темную гладкую голову.

— Что — все?! Что тут можно объяснить?! Ты сама-то понимаешь?!

Вадим встал, снова сел, дернулся и умоляюще глянул на Ариадну, свою единственную опору:

— Ведь это никакое не преступление, да? Разве это может так ужасно выглядеть в чужих глазах? Если только в молодых… Что вообще называется преступлением?

Тон его стал привычно-капризным, знакомым жене до последней нотки. И Ариадна как всегда нашлась:

— Ничего особенного… Сима немного подрастет и поймет, что назначение женщины — отдаваться и отдавать, дарить и помогать, в этом смысл ее существования.

Когда-то давно Вадим, удивленный таким странным, редко встречающимся самоотречением, самопожертвованием жены, захотел вызнать у нее, зачем она помогает ему, если способна писать сама.

— Да нет, — равнодушно покачала головой Ариадна. — У меня нет никакого желания писать. Нет ни тщеславия, ни мужества, ни работоспособности, да и таланта, в сущности, нет, а вот идей — много. Я лучше буду всегда тебе что-нибудь подсказывать, советовать, подбрасывать темы… Или детали…

Ишь ты, идей у нее много! Он счел это некоторой самонадеянностью, такой странной в девушке, действительно лишенной и тени честолюбия. Но от самонадеянности Ариадна тоже оказалась очень далеко.

Сколько потом песен, ставших хитами, написал Вадим с помощью Ариадны! Сколько его строк было ею исправлено, сколько найдено ярких, необычных сравнений, сколько подарено точных метафор! И все это между прочим, легко, играючи, среди повседневных дел и воспитания дочери.

Они оба, честно заблуждаясь, какое-то время думали, что никто, кроме них, не подозревает о таких маленьких, ерундовых подсказках.

— Мелочи! — повторяла Ариадна. — Дима, это настоящие пустяки!

Но это были далеко не пустяки. Помощь Ариадны давно не ограничивалась темами и деталями. Без нее Вадим уже много лет назад исписался бы, выдохся, остался с пустыми руками и головой, тупо думая ежедневно: о чем же писать, о чем, о чем…

Да он вообще никогда не стал бы Вадимом Охлынином, если бы не Ариадна!..

Теперь все его книги и переиздания правила и переделывала на свой лад Ариадна, именно ее идеями и фантазией, ее воображением были наполнены стихи и песни Охлынина, часто дохленькие и чахлые в зародыше. И только Ариадна, одна Ариадна умела вдохнуть в них хоть какую-нибудь советскую жизнь, довести до подобия совершенства, преподнести редакторам так, что те порой радостно ахали, понимая, как будет вновь ликовать ЦК.

Самостоятельно вымученные Вадимом несколько песен смотрелись жалким подражанием его же собственному юношескому творчеству и выглядели убого по сравнению с тем, что выходило из-под пера Ариадны.

Сознавать это было страшно.

Иногда Охлынину становилось стыдно, обидно до боли, до отвращения к самому себе, что он так откровенно пользуется мыслями и подсказками Ариадны, а сам — давно бесплоден и беспомощен, абсолютный ноль.