Корунд и саламандра, или Дознание - Алла Гореликова

– Прости, малый, коль что не так сказал. Людей-то на заставе – раз-два, да и обчелся, и каждого как облупленного знаешь. Вот и любопытно за новичков посудачить.

Арканы падают на плечи внезапно, словно ниоткуда. Дозорные и ножей выхватить не успевают, как оказываются сдернуты с седел и накрепко стянуты. Всадники на низкорослых злых конях налетают с визгом, окружают галдящей толпой…

Ордынцы!

– Они что, видели нас? – запоздало удивляется Лека.

– А то! – в голос отвечает Минек. – Ты на глаза на ихние глянь.

Глаза ордынцев взблескивают во тьме светящейся зеленью. До пленников им пока нет дела. Лека с беспомощной злостью следит, как степняки радостно ощупывают их коней: славная добыча, свежая кровь в табун; слушает, как лает на своих вождь, напоминая о порядке – а до порядка ли, когда всем охота подержать в руках знаменитые северные луки, оценить сталь палашей…

– Малый, плохо дело, – шепчет Минек. – Я сигнал подать не успел.

Лека рвет руку из пут – тщетно. Никак не дотянуться… сигнальный амулет болтается на поясе бесполезным украшением, а рассчитывать, что ордынцы прельстятся на золотой блеск и оторвут… нет, глупо. Не бывает такого везения.

– Мы ж не вернемся, поймут.

– Поздно. Коней уже выгонят. Так бы до подмоги отсиделись, а то на Лисьей бой принимать…

Постой, думает Лека, но ведь на Лисьей, у водопоя, все подготовлено для засады… балда, мало ведь врага туда навести, надо, чтоб свои подошли… раньше… а десяток охраны при табуне что сделает – только погибнет зря, ослабив заставу.

– Будет сигнал, – выдыхает сквозь зубы Лека. – Подыграй только.

– Как?!

– Серега почует. Амулеты… надо только, чтоб за меня взялись… сразу.

Минек замирает на миг… кивает:

– Может выйти. Им ждать некогда. Только вот что! Играй труса, понял? Расколись.

– Зачем… так?

– Дубина! Чтоб тебя взяли водопой показать. Кругом поведешь, тогда успеют… понял?

– Да, – через силу отвечает Лека.

– Сразу не сдавайся, не поверят. И не ври… сильно. У них тоже глаза есть, и считать умеют.

Минек замолкает: дошел черед и до пленников. С них стаскивают пояса и доспехи – ну вот, теперь сигнальные амулеты уходят безвозвратно, – и заново стягивают руки. Им приходится бежать за конями ордынцев, под визг и гиканье, и совсем скоро пленники видят кочевье вблизи.

Дети Совы смешались с ордынцами, кажется, в одно большое племя. Вместе едят плов, детишки бегают от костра к костру, привычно суетятся женщины. Это не набег, растерянно думает Лека. Не на кочевье набег! Эти степняки со скальпами врагов на уздечках косматых злых коней – свои здесь. Может, их даже ждали?

Вождь ордынцев сидит у одного костра с вождем семьи Вечерней Совы. Пьют из одной чашки, в очередь берут щепотью плов с глиняного блюда.

– Плохо, – почти беззвучно шепчет Минек. – Вместе на заставу двинут.

Вожди вместе подходят к пленникам. Как близнецы, растерянно думает Лека. У обоих острый прищур глаз, хищные движения, и одеты одинаково – пестрые ватные куртки, кожаные штаны, высокие жесткие сапоги. Только у кочевника вплетены в косы совиные перья, а у ордынца – золотые солнечные амулеты.

Ордынец придирчиво разглядывает пленников. Лека косится на Минека: тот отвечает ордынцу равнодушным взглядом. Никаким, сквозь, в никуда… Лека тоже так умеет, и так и надо… но не сейчас. Нужен сигнал, напоминает себе Лека. Шумно втягивает воздух сквозь зубы, словно ненароком встречается с вождем взглядом – и поспешно опускает глаза. Вождь скалится в довольной усмешке: раскусил, кто в паре пленников – слабак. Кладет узкую ладонь Леке на грудь, над сердцем. И произносит, старательно выговаривая слова чужого языка:

– Ты рассказать мне – застава.

Лека растерянно оглядывается на Минека. Играть труса? Ответный взгляд ветерана неумолимо яростен.

– Ты говорить, – приказывает ордынец.

– Застава тебя схрумкает и косточки выплюнет, – огрызается Лека. Так, наверное, ответил бы Юрка. Пряча страх за неуместной наглостью. Сам Лека предпочел бы промолчать. Хорошо, что был с ними когда-то Юрка. Не приходится гадать, как должен вести себя трус.

Вождь улыбается. Поднимает руку, медленно, треплет пленника по волосам. Хорошо, быстро думает Лека, я начал правильно. Сейчас он прикидывает, какая из доступных ему угроз скорее сломает меня.

Поразмыслив, ордынец выхватывает из-за пояса нож. Одобрительно качает головой. И, присев на корточки у костра, окунает лезвие в огонь.

– Ты рассказать. Всё. Копья, кони. Дорога. Охрана. Водопой. Всё, всё рассказать.

Короткий, слегка изогнутый клинок в языках пламени… Лека не может отвести взгляд. И не должен, наверное? Он ведь взаправду боится, вот и нечего скрывать страх.

– Говорить! – Вождь поднимается на ноги, смотрит Леке в глаза. – Копья?

– На твою долю хватит!

– Копья? – повторяет ордынец, хищно оскалившись. И прижимает раскаленное лезвие к щеке дерзкого пленника. – Ты говорить, падаль!

Лека невольно дергается, уходя от ожога. Вождь кочевников, скалясь, хватает его за волосы.

– Ты скажешь моему брату! Сколько копий, сколько коней?

Я не должен молчать сейчас, отчаянно думает Лека, это неправильно, как-то надо по-другому, не терпеть молча! Но кричать… нет, нет! Не может же он, в самом деле, визжать под пыткой, позабыв совсем остатки гордости!

– Держись, парень! – Неприкрытый приказ в голосе Минека помогает опомниться. Не до гордости! Он играет труса – и сейчас испортит всю игру. Юрка уже плакал бы в голос, размазывая сопли.

Больно… глаза полны слез… эх, Лека, ты играешь труса, но плачешь ты по-настоящему!

– Он скажет, – говорит ордынец кочевнику, и лающие звуки чужой речи вдруг напоминают Леке об ивах на берегу Кудрявки. – Быстро скажет.

Да, соглашается про себя Лека. Скажу. Как доволен ты, вождь, встретив труса, как веришь ты в свою власть, снова раскаляя нож, как сыто щуришься, глядя в огонь… как я тебя ненавижу! Тебя, и себя, каким ты меня видишь, и Минека, приказавшего мне стать трусом! Господи, меня ведь не от боли мутит… Держись, парень! Держись, принц! Заставь его поверить. Табун при десятке охраны в Лисьей… и надо знать, как подойти, чтобы успеть раньше и не оставить следов. Я понимаю, да! Так надо. Но почему именно я?…

– Говорить!

Чуть ниже первого ожога. Теперь Лека вскрикивает. Ноги подкашиваются. Кочевник держит за волосы, не дает шевельнуть головой, но и упасть не дает… оскал ордынца заслоняет мир и колышется, плывет перед глазами…

– Говорить! Копий?

Говорить?

– Т-три сотни, – с трудом размыкает губы Лека. Заведомая, наглая ложь.

Вождь смеется. Снова окунает клинок в огонь. И держит долго. Так долго, что Лека пугается всерьез. А вынув, берется левой рукой за пояс пленника и шепчет: