Ладинец - Лариса Шубникова

– Что? – похолодел, задышал часто. – Что опять?! Елена, Христом богом, не говори, не подумав прежде.

– Власушка, подумала я, – заплакала и кинулась к нему на грудь. – Не могу я за тебя пойти, любый.

Власий аж кулаки сжал до хруста! Обхватил Елену, потащил за собой в теплый предбанник. Дверь захлопнул и засов накинул.

В бане-то тепло. Перед свадьбой, не инако, девушки в пар ходили, красоты себе намывали. Травки душистые дурманом исходили, а оконца малые узором холодным покрылись снаружи. С того и свет ночной чудно пробивался сквозь роспись морозную, ложился причудливо на стенки предбанника: украшал, манил смотреть на цветы ледяные.

– Рябинка, ты сядь, не полошись, – усадил на лавку теплую, сел опричь и обнял. – Ты чего опять надумала, а?

Она утерла слезы рукавом, голову подняла и прямо в глаза ему глянула. Власий только и почуял, как холодок пополз промеж лопаток, мурахи скорые побежали по рукам.

– Влас, Зотовку-то пограбили. Наново надо поднимать. Лавруша маленький, не осилит, да и деньги нет. Все ляхи повывезли. Токмо мое приданое и осталось. Не могу я себе сундук забрать, не могу никак! Люди там остались, чай с голоду помрут, коли хлеба не найдут. А где найти-то? Токмо покупать…А то боярская печаль-забота.

– Ты что тем сказать-то хочешь? – насупился, брови сдвинул сурово.

– Ты давеча говорил, что есть дело боярское, а есть Власово. Так от тебя ждут боряского, ай не так? – говорила раздумно, не сгоряча. – Ты полусотник теперь, и недалече тот час, когда государь сотней пожалует. Невеста нужна с большим приданым, чтоб род твой укрепить, сундук принести и тем богаче сделать. Того ждут и люди твои, и отец. Скажешь, неправа я? Кто есть Еленка Зотова теперь? Бесприданница. Родню почитай всю посекли, так откуда б взяться силе? Возьмешь за себя – пересудам конца и края не будет. Иные и рты откроют, хаять начнут.

Влас промолчал. А и что сказать, коли правая она? Однако слова нашел, молвил твердо:

– Нешто забыла, что я говорил, Рябинка? Богатство мое в людях. Ты мой человек и иного не надобно. Ты пойми, глупая, ежели рядом с мужем жена худая, так и он охудеет. Тут золото не помощник, верь мне. Встанешь за мной, так я горы сверну. Стяжаю и богатства, и славы. Вот тут и перехлестнется и боярское, и Власово. Сила моя в тебе, так не делай меня худым и слабым. Злые языки найдутся на каждую невесту, хучь с приданым, хучь без него. А ты всех пересилишь. Кровь в тебе горячая, думки боярские и кому, как не тебе править? Я тебе опорой стану, а ты за моей спиной подпоркой крепкой будешь. Ай, испугалась, сварливая?

– Власий, слова твои от сердца, верю. Токмо никому не ведомо, сколь любить меня станешь. Охолонешь вскоре, так и упрекать будешь. Камнем на шее твоей висеть не хочу. Убей лучше! – Глаза ее сверкнули ярко, голос взвился, но в крик не сверзился.

– Мало веришь в меня, Рябинка. Когда ж я тебе подводил? Когда бедой откликался тебе? Ай, нет у меня головы на плечах? Ай, рука не тверда? А может, меч затупился? – злился и печалился, не ждал такого от любой своей, с того и слова ее больно жгли.

– Верю, Власий. Ежели в кого и верю, то токмо в тебя, – сказала от сердца, тем и успокоила гнев Власов. – Но и смолчать не могла, пойми ты. До утра еще вон сколь, так ты раздумай. Власий… – взглядом ожгла чудным, – знаю, что любишь, сама люблю, так ты знай, твоей буду. Сам сказал, что едины мы, так…зачем обряд? Хоть на малое время прильну к тебе, сердце согрею, душу обрадую, а там уж… Там уж, одна дорога – келья монашеская, да клобук черный. Все одно, без тебя в миру жизни не будет.

Власий и дышать забыл! Ежели до того мига и метался, не знал – любит, нет ли – то теперь поверил до конца, до самого донышка. Взвилось горячее, окатило огнем, побежало по жилам:

– А мне без тебя? Ты как мнишь-то, Елена, я самое дорогое должон за золото отдать? А вот это видала?! – сложил кукиш бесовский и под нос ей сунул. – Слов дурных мне боле не говори! Рук опускать не смей! Станешь мне женой, и пойдем плечом к плечу. Сдюжим. С тобой-то? Сдюжим! Увижу хучь одну слезину на глазах, говорить с тобой перестану! Очнись, голову подними. Ты боярышня Зотова или мельникова дочь? Звание свое ронять не моги. Уяснила?!

Она и взвилась! С лавки подскочила, выпрямилась гордо! Свет чудной окатывал ее всю с ног до головы, серебрил волосы смоляные, глаза синие ярче делал. Влас засмотрелся, едва не позабыл все, что говорил вот только миг назад.

– Ты кому про чин говоришь?! Зотовы были и будут! Чай поболе Сомовых живут! Грамоту боярскую приняли почитай на полвека раньше вас! – И хороша была так, что глаз не отвести. – Будь я чернавкой, слова бы не молвила! Пошла бы за тебя и будь, что будет! И честь моя в правде! Бояричу о боярском говорю, не о дурости какой! Уяснил?!

Влас любил ее сей миг еще сильнее, но лица не уронил, вскочил с лавки, навис над ней и прикрикнул:

– А коли так, с чего со мной во грехе жить собралась?! Зотовых позорить?!

– А через любовь окаянную! – ногой притопнула сердито. – Извергнусь из рода! Позора не кину на семью! А уж потом мое дело, как и где грехи-то замаливать! – изогнулась горделиво, брови свела грозно к переносью.

– Вон как?! – ухватил Еленку за ворот летника, к себе дернул. – А я-то кто в той басни буду?! Грязь подсапожная?!

– Да хоть кто, лишь бы живой и счастливый! – сулила радость, а ругалась ругательски!

Власий и не стерпел, крепко взял за шею, ожег поцелуем губы румяные, да и сам едва не сгорел. В огне том плавился свечкой тонкой, погибал, а сердце пело! Чуял в руках горячее и желанное, и ответ ее принимал пламенный. Иным разом и отступился бы, вспомнил и о чести девичьей, и о грехе, но не теперь. Жадность одолела сладкая, думки из головы вынесла и выкинула подалее.

– Рябинка, сей миг не уйдешь,