Ладинец - Лариса Шубникова

злость, как рукой сняло. Кинулся к ней, рухнул перед лавкой и ткнулся лицом ей в коленки:

– Елена, что ж творишь со мной? Думал, нет уж тебя, и сам будто пропал. Кто ж я такой, чтоб ты за меня душу свою отдавала, жизнью платила? В тебе мой свет, ни в ком боле. Ты об том помни, не оставляй меня. Пощади, Рябинка.

Она смолчала, только положила руку на его голову, принялась гладить волосы, да ласково так, что Власий аж глаза прикрыл.

– Ужель запрешь? А сулился, боярич, воли дать, сколь сможешь. Ай, от слова своего отопрешься? – голосок-то тихий, но в нем и счастье, и нежность, и смех потаенный.

– Тебе токмо дай воли, вмиг себя загубишь, – сказал с сердцем, ждал в ответ слов скверных, а дождался иного.

– И сапожки обещал красные. Позабыл? – упрекала, да будто опять ласкала голосом-то.

Власий и сам улыбнулся, голову поднял, взял в ладони ее ножки, согрел:

– Тебя позабыть неможно, Рябинка. Разве что самому издохнуть, или голову разбить.

– Ты что? Зачем слова-то такие? – ворохнулась к нему. – Ты живи!

Влас в глаза ей заглянул, увидал то, на что и надеяться не мог: свет, да жаркий такой, что смотреть больно.

– Когда стрелу заместо меня приняла, инако говорила.

– Чего говорила? Ничего я не говорила, – зарумянилась.

– Вот истинно, что у девок память короткая, не в пример косе, – не удержался, пригладил шелковистые теплые волосы. – Я те слова твои никогда не забуду. Полюбила, все ж. Спаси тя, Рябинка, избавила от маяты, счастьем подарила. Сердце согрела. Хочу, чтоб знала, в тебе как в ручье светлом купаюсь, все с тобой забываю. И кровищу, и сечи, и иное горе.

Потом глядел, как глаза синие закипают слезами, как вздрагивают губы манкие. Не удержался и сунулся целовать, но себя одернул, приложился к гладкому лбу, как к иконе святой. А уж потом почуял тонкие руки у себя на плечах. Обняла, сварливая, прижалась, но и охнула.

– Что? Что, Рябинка? Больно? – заполошился.

– Нет, Влас. Почудилось тебе, – положила голову на грудь бояричу.

Так и замерли надолго: Власий на коленках опричь лавки и Еленка на его груди. А уж много время спустя, Власий заговорил:

– Рябинка, ехать мне надо.

Она встрепенулась, брови свела к переносью:

– Куда? Ты что говоришь-то? Куда собрался?! Не пущу я! – вцепилась крепенько в ворот рубахи.

– Люди мои ушли в лес ляха догнать, – в глаза ей смотрел прямо. – Я там должон быть.

– Вон как? – рассердилась, сверкнула очами синими. – Едва жизни не лишился и опять в сечу? Не пущу!

Власий и замер, все раздумывал – рыдать ему или плясать от радости?

– Еленка, вот все у тебя не как у людей. То жизни для меня не жалеешь, то ругаешься, – все ж улыбнулся.

– Нехристь! – ругалась. – И дня не пробыл! Еще меня нелюдью обзываешь! – унялась, голову опустила, и молвила уж тихо, – хоть на час останься, Влас… Уедешь, так я плакать стану.

Обнял, к себе прижал осторожно, все боялся рану потревожить:

– Сам обрыдаюсь, Рябинка, верь мне. Ей-ей, не вру! Сяду на Чубку и ну по щекам слезы размазывать. За мной десятники, а с ними и ратные, и новики, – болтал дурное всякое, утешал, как умел.

– Балабол. Медведина зловредная, – засопела слезливо. – Так уж надо ехать-то? Без тебя не осилят?

Помолчал, но сказал правду:

– Я его сам достану, Рябинка. За все мне ответит. А ежели без меня его посекли, так голову его псам скормлю. Не спорь, толку с того не будет. Поняла ли?

Ждал от нее слов дурных, ругательства какого, а она ничего, кивнула только:

– Поняла, – отодвинулась от боярича. – Влас, родимый, сбереги себя. Инако руки на себя наложу, так и знай.

– Пылинки с себя сдувать стану, – испугался, знал, что не врет. – Вернусь. Как и уговорились, к Крещению.

– Я с тобой не уговаривалась, – насупилась, губы поджала. – Ты мне волю свою обсказал.

– Чего? – изумился так, что едва на пол не рухнул. – Ты ж сама согласилась! Со мной просилась, ай, не так?

– Кто ж так сватается, а? – отвернулась. – Ни подарка тебе, ни обряда.

Влас и навовсе обомлел. Так-то глянуть, права боярышня, а инако посмотреть – нашла время для об таком говорить. Прищурился, вспомнил кой-чего:

– Погоди. Еленка, тут сиди, сей миг вернусь, – и бросился, как угорелый во двор.

А уж там заметался, тем и изумил ближников. Ероха кричал что-то в спину, да кто б его еще слушал! Власий углядел Чубарого, подскочил к нему и в суму переметную сунулся. Порылся там, обругал не пойми кого, а потом достал гребешок блескучий, и назад! Бежал-то борзо, оскользнулся у крылечка, но удержался на одной ноге и нырнул в домок. Жаль не слыхал, как Ероха ухохотался:

– Проша, ежели я когда-нибудь так вот буду народ потешать, ты уж не сочти за труд, вдарь мне как следует.

А вот Проха не улыбался, зубы не скалил. Высказал тихо, убедительно:

– А ежели я так распотешу, ты порадуйся за меня, Ерох. Лучше быть счастливым дурнем, чем несчастным недоумком. Вот прям как ты.

– Чего я-то сразу, а? – набычился.

– А кто? Я что ль?

Глава 31

– Олюшка, глянь, там на повороте не конный, нет? – Еленка стояла у окошка почитай целый день, маялась: то плакать принималась, то надеждой себя утешала.

– Голубушка, нет там никого. Почудилось тебе, – посестра подошла, обняла за плечи, поцеловала в висок. – Ты не опасайся, вернется он. Дядька Пётр уж обсказал все, ай не поверила ему? Власий Захарович с воеводой остался, чай сама разумеешь, дело важное. Ты уж скрепись, обожди еще немного.

– Скрепись?! – боярышня рассердилась, пальцами хрустнула. – Обещал к Крещению быть! Нынче уж Сочельник, а его как не было, так и нет! Врун! Как есть врун! – приумолкла, вздохнула тяжело и заплакала. – Оля, а если с ним беда? Миленькая, как мыслишь, дозволит дядька Терентий