Колыма - Том Смит

Но Елена никак не отреагировала на ее слова. Вот и теперь, шесть месяцев спустя, она осталась совершенно безучастной, ничем не выдавая своих чувств, во всяком случае внешне.

Раиса выпрямилась, посмотрела налево, потом направо и перешла через дорогу, направляясь к главному входу. Визит в Институт имени Сербского был, конечно, крайней мерой, но она и сама уже дошла до ручки. Любовь не могла спасти их. Одной любви было недостаточно.

Внутри по каменным полам мимо голых стен бесшумно скользили медсестры в накрахмаленных халатах, толкая перед собой стальные тележки-каталки с кожаными ремнями. Двери запирались на засовы. На окнах стояли решетки. Не было сомнений в том, что репутация института как ведущего психиатрического центра сложилась в атмосфере обретенной им мрачной и дурной славы, а не всеобщего восхищения. Он превратился в лечебный центр для диссидентов, куда насильно помещали политических оппонентов властей, погружая их в инсулиновую кому, а в последнее время – и испытывая на них пирогенную и шоковую терапию. Это было самое неподходящее место, куда можно было обратиться за помощью для семилетней девочки.

В разговорах Лев неоднократно подчеркивал, что категорически возражает против психиатрического лечения. Многие из тех, кого он арестовал за политические преступления, угодили в психушки – больницы наподобие этой. Хотя Лев соглашался с тем, что даже в жестокой системе просто обязаны существовать и хорошие, достойные врачи, он не верил, что вероятная польза оправдывала риск, связанный с поисками таких мужчин и женщин. Объявить себя больным было равнозначно признанию собственной неполноценности, что автоматически делало вас изгоем и отщепенцем, а такого не мог пожелать своему ребенку ни один родитель или опекун. Тем не менее Раисе казалось, что его отношение объясняется не столько опасениями и осторожностью, сколько ослиным упрямством – безрассудным стремлением в одиночку спасти свою семью, пусть она и разваливается у него на глазах. Раиса не была врачом, но даже она понимала, что болезнь Елены опаснее любого физического недомогания. Девочка умирала, и надеться на то, что проблема разрешится сама собой, было глупо и безответственно.

Женщина в регистратуре подняла голову и кивнула. Она уже знала их по предыдущим визитам.

– Мы пришли к доктору Ставскому.

Без ведома Льва она переговорила с друзьями и коллегами, добившись того, что за нее замолвили словечко доктору Ставскому. Ставский занимался и диссидентами, но полагал, что применение психиатрии не должно ограничиваться политикой, и неодобрительно относительно к эксцессам карательной медицины. Им двигало желание исцелять, и он согласился осмотреть Елену неофициально. Раиса доверилась ему настолько, насколько потерпевший кораблекрушение в открытом море верит куску корабельной обшивки, за которую держится, чтобы не утонуть. Проще говоря, у нее не было особого выбора.

Они поднялись наверх, и доктор Ставский пригласил их к себе в кабинет, а сам присел на корточки перед девочкой.

– Елена? Как твои дела?

Елена ничего не ответила.

– Ты помнишь, как меня зовут?

Елена молчала. Ставский выпрямился и шепотом заговорил с Раисой:

– Как прошла неделя?

– Никаких изменений. Она не сказала ни слова.

Ставский подвел Елену к весам.

– Пожалуйста, сними туфельки.

Елена не отреагировала на его просьбу. Раиса опустилась на колени и сама сняла с девочки обувь. Ставский посмотрел на табло, отмечая ее вес, после чего принялся задумчиво постукивать карандашом по блокноту, глядя на цифры, полученные за последние несколько недель. Раиса подошла к Елене, чтобы помочь девочке сойти с платформы весов, но Ставский остановил ее. Они ждали. Елена стояла на весах, тупо глядя в стену. Прошло две минуты, пять, десять. Елена не шелохнулась. Наконец Ставский знаком предложил Раисе помочь Елене сойти с весов.

Глотая слезы, Раиса завязала Елене шнурки и выпрямилась, чтобы задать врачу несколько вопросов, но замерла, заметив, что Ставский разговаривает по телефону. Он положил трубку и сунул блокнот в карман халата. Она еще ничего не понимала, но каким-то шестым чувством угадала, что ее предали. Прежде чем она успела открыть рот, он сказал:

– Вы обратились ко мне за помощью. Я полагаю, что Елена нуждается в профессиональном стационарном наблюдении.

В комнату вошли двое санитаров, плотно прикрыв за собой дверь. Раисе показалось, что она слышит, как захлопнулась ловушка. Она крепко обняла девочку и прижала ее к себе. Ставский медленно подошел к ней.

– Я договорился о том, что ее поместят в лечебницу в Казани. Я хорошо знаю тамошний персонал.

Раиса покачала головой, не веря тому, что происходило на ее глазах, и отказываясь принять его предложение.

– Это уже не только ваше дело, Раиса. Решение было принято в интересах этой маленькой девочки. Вы – не ее мать. Государство назначило вас ее опекуном, а теперь отбирает у вас это право.

– Доктор… – Она буквально выплюнула это слово, и в голосе ее прозвучало нескрываемое презрение: – Вы не заберете ее у меня.

Ставский подошел к ней вплотную и прошептал:

– Я скажу Елене, что с этими санитарами она поедет в Казань. Я скажу ей, что она больше никогда не увидит вас. Я совершенно уверен в том, что она никак не отреагирует на мои слова. Она выйдет из этой комнаты вместе с двумя незнакомцами и даже не оглянется. Если она поступит именно так, вы поверите, что больше ничем не можете ей помочь?

– Я отказываюсь от такого испытания.

Не обращая более внимания на Раису, Ставский присел на корточки перед девочкой и заговорил, медленно и отчетливо:

– Елена, сейчас тебя отвезут в специализированную больницу. Там тебя попробуют вылечить. Вполне возможно, что ты больше никогда не увидишь Раису. Но я постараюсь сделать так, чтобы за тобой хорошо ухаживали. Эти люди помогут тебе. Но если ты не хочешь уезжать, а хочешь остаться с Раисой, тебе нужно лишь сказать об этом. Все, что от тебя требуется, – это сказать «нет». Елена? Ты слышишь меня? Тебе достаточно просто сказать «нет».

Ответом ему было молчание.

Тот же день

Дверь ему открыла Инесса, вдова Тимура. Лев вошел в квартиру. Первые несколько месяцев после возвращения с Колымы он все ждал, что вот сейчас из кухни выйдет Тимур и объяснит, что он не погиб, а выжил и сумел вернуться домой. Представить этот дом без него было решительно невозможно. Только здесь, в окружении своей семьи, он был счастлив. Однако жилье предоставлялось офицерам на основе одного лишь холодного расчета. В соответствии с принятыми правилами, смерть Тимура означала, что отныне его семье требуется меньшая жилая площадь. Более того, квартира, которую он занимал, была своего рода платой за ту грязную работу, которой он занимался. Инесса трудилась на текстильной фабрике, и прочим ткачихам приходилось довольствоваться гораздо более скромным жильем. Лев воспользовался своим влиянием, чтобы сохранить за ними ту квартиру, в которой они жили до сих пор, и даже просил Фрола Панина вмешаться. Понимая, что и он несет некоторую долю вины за смерть Тимура, тот согласился, но, к удивлению Льва, Инесса едва не поддалась искушению переехать. Здесь все напоминало ей о покойном муже. Она не находила себе места, буквально задыхаясь от горя. И только когда Лев показал ей многоквартирный дом, куда ей предстояло переселиться, и выделенную ей одну-единственную комнатенку с общими удобствами в коридоре и тонкими, как бумага, стенами, она сдалась, да и то исключительно ради сыновей. Будь она одна, то переехала бы в тот же день.

Лев обнял Инессу. Отстранившись, она заметила у него в руках буханку хлеба.

– А это еще откуда?

– Из хлебопекарни под нашим Отделом.

– Тимур никогда не приносил домой хлеб.

– Люди, которые там работают, боялись заговорить с нами.

– А теперь уже не боятся?

– Нет.

По лицу Инессы промелькнула тень грусти. Отдел по расследованию убийств был также и детищем Тимура. А теперь не стало их обоих.

Из своих комнат навстречу Льву выбежали ее мальчишки – десятилетний Ефим и восьмилетний Вадим. Хотя Тимур погиб, помогая Льву, его сыновья не таили на него зла. Напротив, они всегда радовались его приходу. Они понимали, что он любил Тимура, а их отец, в свою очередь, любил Льва. Но для Льва их привязанность несла в себе боль, потому что когда-нибудь обязательно должна была иссякнуть. Они пока еще не знали всех подробностей случившегося. Они еще не знали, что их отец погиб, пытаясь исправить зло, причиненное Львом.

Инесса ласково взъерошила волосы Ефиму, когда тот, захлебываясь от восторга, принялся рассказывать о своей учебе в школе и спортивных командах, за которые выступал. Как старший сын, он должен был унаследовать часы Тимура, когда ему исполнится восемнадцать. Лев заменил треснувшее стекло и внутренний механизм, который оставил себе, будучи не в силах выбросить его. Время от времени он доставал его и баюкал в ладони. Инесса еще не решила, какую именно историю о происхождении часов преподнесет Ефиму и стоит ли лгать, выдавая их за фамильное наследство. К счастью, это можно было пока отложить на потом. Обращаясь ко Льву, она поинтересовалась: