Ночной молочник - Андрей Курков

Они стояли неподвижно минуты три. Стояли и молчали. Дима ждал, что Валя что-нибудь скажет. Но она, побледневшая, просто стояла рядом лицом к нему. В руке сжимала тяжелую сумку, в которой лежал мешочек с сегодняшним выигрышем. Дима опустил взгляд на эту сумку. Попробовал взять ее из руки жены, но Валя не отпускала ручки сумки. Потом тоже посмотрела вниз, отдала сумку мужу.

– Пойдем? – спросил он мягко, почти нежно.

Она кивнула, но не тронулась с места.

– Пойдем! – снова попросил ее Дима.

– Там же мертвец, – прошептала она дрожащим голосом.

– Мы его уберем, – Дима тоже перешел на шепот. – Я бы сам убрал, но одному тяжело. А вдвоем мы его быстро уберем…

Мало-помалу зашагали они вдвоем дальше по улице, в сторону дома. Только шли они медленно, и Валя все время отставала, словно не хотела она туда идти.

Наконец, почти час спустя, подошли они к родной калитке.

Видимых следов случившегося ни во дворе, ни на пороге не было. Может, поэтому Диме удалось уговорить жену войти в дом.

Усадил он ее, еще одетую, на кухне, а в комнату поначалу не пустил.

– Ты только не волнуйся, здесь посиди, – попросил он, – а я там приберу на полу… А потом ты мне поможешь!

– А может, в милицию позвонить? – спросила с надеждой в голосе Валя.

Дима отрицательно замотал головой.

– Они нам потом жить не дадут, ты же их знаешь! Будут приходить каждый день, расспрашивать…

Валя кивнула.

А Дима разулся в коридоре, там же мокрые носки снял и бросил. И штаны снял. Переступая через разлившуюся по полу и потемневшую кровь, прошел к шкафу. Вытащил форменные зеленые брюки. Надел. Вернулся в ванную, набрал в тазик воды, бросил туда же половую тряпку.

Верхний слой крови смылся с деревянного пола быстро, хотя и пришлось ему трижды воду в тазике менять. А вот подсохшие края кровавой лужи отмывались с трудом. Приходилось тереть пол, прижимая к нему со всей силы тяжелую и уже бордовую от крови тряпку. На неподвижный, лежавший рядом труп Дима старался не смотреть. Только пару раз приподнял он то руку покойника, то ногу, чтобы под ними вытереть.

Наконец пол показался ему чистым. Конечно, мыл он его при тусклом свете настольной лампочки. Люстру он не включал.

После этого вытащил он из-за шкафа старый гэдээровский ковер, подаренный когда-то тещей. Расстелил рядом с покойником. Тут же в комнате резко запахло нафталином. Этот знакомый, но ранее нелюбимый запах вдруг показался Диме удивительно уместным.

Он присел на корточки и перевернул покойника два раза, закатывая его на ковер. Потом завернул один конец ковра так, чтобы покойник оказался в рулоне, и еще два раза перевернул труп уже вместе с ковром. Головы покойника теперь видно не было, но его тяжелые добротные ботинки торчали наружу.

Дима осторожно развязал на них шнурки и стащил ботинки с ног покойника. Поставил их в угол под стул, предварительно обтерев половой тряпкой.

Теперь все было готово. И Дима уже знал, что делать дальше.

Он вышел в гараж, завел машину и задом заехал во двор, раскрыв обычно не используемые ворота справа от калитки. Там он и оставил пока машину, а сам вернулся на кухню, где все так же, в застегнутом теплом пальто, сидела на табуретке Валя.

Дима налил себе стопку водки. Выпил. Выглянул на улицу.

Мимо дома проехала машина. Свет ее желтых фар проплыл над забором их двора и исчез.

– Ты только пока ничего больше не спрашивай, – попросил жену Дима. – Я сейчас еще одну выпью, а потом… потом мы его в машину погрузим и отвезем… тут рядом. Хорошо?

Валя кивнула.

Выпив вторую стопку, Дима выключил во всем доме свет и повел Валю в комнату. На ощупь она схватилась за один край тяжелого ковра, а Дима за другой. С передышками вытащили они рулон в коридор, потом вынесли на порог и погрузили на заднее сиденье машины. Все бы ничего, но задняя дверца, через которую они положили в салон ковер, не хотела закрываться. Диме пришлось минут пять повозиться, перекладывая ковер наискосок и задирая ближний к дверце конец кверху, пока наконец дверца не захлопнулась.

– Садись впереди, – попросил жену Дима.

Сам сел за руль. Открыл окно дверцы. Прислушался.

Было тихо.

Завел мотор и, не включая фары, выехал в темноте со двора.

Проехав до конца улицы, остановил машину возле поваленного забора заброшенного дома. Выключил двигатель и снова прислушался к шумам снаружи. Вокруг было спокойно.

Они с Валей вышли, вытащили из салона труп и перенесли к колодцу во дворе заброшенного дома.

– А если найдут? – спросила вдруг Валя.

– Найдут, то хоть похоронят по-человечески, – прошептал на выдохе Дима.

Они положили ковер на край колодца и подтолкнули его. В колодце что-то треснуло. Труп упал туда почти беззвучно.

– Это же ковер моей мамы, – произнесла Валя.

– Извини, – сказал Дима и тяжело вздохнул. – Поехали домой.

– Не хочу, – неожиданно сказала Валя. – Я туда не хочу…

– А куда нам?

Валя промолчала.

– Поехали пельменей поедим, – предложил Дима. Он и в самом деле был голодным.

– Поехали, – согласилась жена.

75

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Через день вечером остановилась у забора Ирины белая «Волга». Вышел из нее мужчина в короткой дубленке с портфелем в руке. Внимательно на указатель номера дома, что справа от входной двери висел, посмотрел. На подкову прибитую взгляд бросил и улыбнулся снисходительно. Только потом на кнопку звонка нажал.

Дверь ему баба Шура открыла. Одетая аккуратно, с брошкой на зеленой кофточке, в длинной черной поглаженной юбке.

– Ой, проходьте, проходьте! – сказала. – Туда вот, на кухню!

Он вошел чинно и важно. Портфель под стенку поставил. Дубленку снял, на крючок повесил. Потом на свои полусапожки взгляд опустил. И тут же на пожилую хозяйку его поднял, а в них вопрос, который и ей понятен.

– Не надо, так заходите! – сказала она.

Обрадовался гость, что так, не разуваясь, можно. Показалось ему, что он впопыхах незаштопанный носок одел, с дыркой. А как можно о делах да о деньгах говорить, если те, с кем ты говорить собираешься, дырку в твоем носке заметили?!

Ирина услышала, что кто-то пришел, но в коридор не вышла. Постеснялась. Знала, что должны были из Гавронщины приехать, насчет ее молока поговорить. Пускай сначала с мамой все решат, а потом мама ее позовет. Тогда и выйдет!

– Садитесь! Ой, забыла, как вас-то! Жена у вас Катерина, а…

– Илько Петрович, – произнес гость, осматривая кухню и одновременно подтягивая вниз коротковатый коричневый свитер домашней вязки, который выше брючного ремня задрался и показывал, что рубашка под свитером синяя и чуток тесная.

Он присел.

– Я вам кофе сварю, – предложила пожилая хозяйка.

На кофейное предложение он кивнул и еще разок кухню взглядом окинул.

– Ваша фамилия, извините, как? – спросил он.

– Коваль, Александра Васильевна я.

– Традиционная, хорошая фамилия, – сказал гость задумчиво. – У меня коллега по кафедре в университете нашими, украинскими фамилиями занимался. Докторскую защитил. Это ведь вашего мужа, наверно, фамилия?

– Да, мужа покойного.

– А отчего он умер? – В голосе гостя прозвучало осторожное любопытство.

– Печенью болел.

– Пил, наверное?

– Редко, только по праздникам. Остренькое любил.

– А, это печень. У вас не наследственное?

– Что вы, у меня, – баба Шура потрогала себя за живот, – никогда. А доченька вообще почти никогда не болела! Даже насморк зимой ее не берет!

– Вы ж понимаете, – тон у гостя стал серьезнее. – Молоко – это важнее, чем кровь. Через молоко в ребенка код нации вливается, формирует его будущее самосознание. Кровь потом перелить можно. Вон, в Европе, общий банк крови делают. Будут какому-нибудь немцу кровь француза переливать. И ничего, немец немцем останется. А вот если украинского хлопчика немка своим молоком вскормит – выйдет из него немец. А у нас и так уже такая мешанина! Поэтому и согласия политического нет! Все словно или молочной смесью, или иностранным молоком выкормлены…

Баба Шура слушала Илька Петровича напуганно. Он у нее еще тогда, в Гавронщине, когда дверь открыл, разные мысли вызвал. Разные, но не очень приятные. Во-первых – по возрасту не жених, за пятьдесят. Глазки кругленькие, свиные, губы толстые. Справа на щеке родинка как бы женская, крупная. А жене, Катерине, лет двадцать всего. Она в вышиванке сидит, бледненькая, худенькая, как полная его противоположность. И сидит на диване так, словно слово сказать боится! А он от имени сидящей тут же молодой жены, как сама она, Александра Васильевна, от имени дочери, разговаривает. Но ей, бабе Шуре, от имени своей дочки говорить можно, по праву родителя. А он чего ей слова не давал?!