Меч космонавта, или Сказ об украденном времени - Александр Тюрин

Фискалий, скинув шубу, собственноручно выудили из тайника два черных короба. Оные предметы были поставлены в президентский поезд, дверка тайника закрылась, и рейдеры вернули землю обратно, примяв сапогами получившийся могильный холмик.

Всю ночь президент и верховный ревнитель разбирались с чудесными возможностями устройств, хранившихся дотоле в коробах. Одно из них острословный вероучитель прозвал «демонобой», другое — «демонометр». Первое напоминало скипетр, другое — державу, только было полегче и с глазком, который выдавал всякие мудреные знаки. К утру изучение устройств еще не было закончено, однако президенту нестерпимо восхотелось отдохновения от трудов, то есть завалиться с первой попавшейся бабой на огромную кровать под муслиновый балдахин. Фискалий ударил в колокольце, зовя дежурного офицера, и в покоях немедленно появился рейдер… в коем нельзя было не признать покойного Остер-Усова. Труп не слишком подвергся тлению и словно посеребрился — заметно было и отсутствие дыхания. Президент на мгновение помыслил, что, должно быть, уже спит, однако на нос покатились капли хладного пота. Но прежде, чем тело и душу поразил дикий обессиливающий страх, вспомнилось ночное обучение. Фискалий схватился за демонометр, она показывала близкое присутствие X-структуры по азимуту тридцать, то есть в районе двери, где стоял мертвец Остер-Усов с обычной своей улыбочкой.

— Ты иди отсюдова, марш на кладбище, чертово копыто, — заорал Фискалий, пытаясь испытать праведный президентский гнев.

Но стервец-мертвец пошел не на кладбище, а прямо к президенту, все шире разевая рот, каковой сразу стал похож на черные ворота. Завизжал и с тонким пуком рухнул в обморок верховный ревнитель, превратившись в кучу хлама на изразцовом полу.

— Ах так, — президент направил на псевдопокойника жезл демонобоя, втайне не веря в возможность избавления. Но тут мерцающее зеленоватое немного пушистое облачко окутало нежить. Та пыталась выдраться, меняла очертания, корчила рожи, принимала обличие то мэрина Общака, то неведомого воина, то волка, то президентши Марины, то коркодила, то медузы, то комка переминаемой глины, то вообще несуразного квадратного чудища с кнопками. Однако президент неотрывно придерживался правильного азимута, и волшебное облако сковывало нечисть получше всяких кандалов. Враг человеческий, в конце концов, потерял всякий облик, превратился в червивую кашу, затем в узорчатый рисунок, завитушки еще поползали, как червяки, но вскорости истончали и растаяли с легким шипением. Получившаяся серебристая хмарь закрутилась полосками и втянулась в одну точку, которая тоже исчезла.

— То-то, не достал ты меня, поганец, — промолвил президент и с чувством удовлетворения глянул на верховного ревнителя, однако тот не видел победной сцены и лежал без чувств в луже своей мочи. — Казнить Бурбулия что ли, ибо трус он поганый и вера у него противная? Да нет, нельзя. Опять же, те типы, что наверху, скажут, что я свободу совести утеснил…

В стольном граде Теменске было многолюдно, имелось где затеряться даже бродячему фокуснику. На ярмарку окрестные крестьяне обязаны были доставлять лучший съестной товар, лесную ягоду, садовый фрукт, огородный овощ, и продавать по приятной цене, то есть без наглости. Надлежало также, стоя в торговом ряду, блюсти улыбчивость лица, проворство рук и неленность тела. Скиталец Фома почти без опаски бродил в толпе обывателей, слоняющихся по базару. Питаться ему не хотелось. Его совсем не тянуло к харчам с той поры, как он уразумел, что уже не является человеком.

Чтобы видеть, слышать и ощущать подобно человеку, ему приходилось немало напрягаться — в противном случае он начинал видеть со всех сторон, даже то, что находится в потайной глубине чужого тела, и слышать, како скрипят сухожилия ног и хлюпает перевариваемая пища во чреве. Если не напрягаться, то мир представлялся в виде турбулентных струй, вибрирующих линий, потоков пульсирующих пузырей.

Тем временем, на Дворцовой площади, где гуляла ярмарка, для назидания и потехи уже затевалось действо. Помост был выстроен давно, изрядно заляпан — причем грязью являлась запекшаяся кровь — и давно не мыт, вероятно из каких-то педагогических соображений. Сейчас на нем, расставя ноги-столбики, встал парадно одетый глашатай и возгласил:

— Приговором всего честного народа и решением сената ныне смертию карается преступник, ложно именовавшийся князем Ишимским. Оный злодей, не смирившись с потерей вотчин и кормлений, смущал умы коварными речами и затевал усобицы, такоже готовил с помощью бесовской силы огненное зелье, именуемое напалмием — дабы пожечь наши крепости и города.

Двое рейдеров ввели преступника, следом появился и палач с огромным бердышом.

Нечеловек Фома охватывал восприятием всю Дворцовую площадь и ощущал на ней и равнодушие, и сочувственное трепетание, и удовлетворение. В ком-то билась злость и звенела воля к борьбе.

Палач заставил жертву опуститься на колени, шлепнув ее по плечам, попрыскал на нее водой из своего рта, посыпал мукой — блюдя многочисленные секреты своего мастерства. Засим отошел на пару шагов и заиграл толстыми мышцами, изготавливаясь к удару — ибо желал снискать рукоплескания и одобрительные возгласы народа.

Бердыш уже возделся, дабы раскроить преступника наискось, от правого плеча к левому боку, но раздался выстрел, и палач рухнул, пуская широкую струйку крови из губатых уст. Фома засек своим многослойным многофокусным зрением, как на разных концах майдана, даже на крышах домов заплыли дымком стволы пищалей. Заварилась суматоха, пошла давка, мигом обезумевшая толпа ринулась во всех направлениях, топча нерасторопных, а князь Ишимский прямо со связанными руками соскочил с помоста. Однако же со стороны Детинца быстро появилась цепь рейдеров, каковая дала ответный залп, пришедшийся в основном на бегущий люд. Двое человек, подскочившие на помощь князю Ишимскому, тоже были скошены свинцом. И вернуться бы ему вскорости на плаху, кабы не странное событие.

Рейдеры перестали видеть приговоренного к казни, для них площадь нежданно изменила свой облик. Напротив плахи появилась еще одна плаха, токмо большего размера, а дальше еще одна, каковая заслоняла свет, но имела очертания размытые и нечеткие, а потом еще одна, уже как гора или грозовая туча.

Злодей князь Ишимский сам перестал видеть рейдеров и народ — со всех сторон были лишь пустые рыночные ряды — и словно серебристая жидкость объяла его и понесла вперед. Не под бердышем палача, а только сейчас липкий пот потек по его лбу и спине, ведь путь не кончался и был совсем безлюден. Князю Ишимскому помыслилось даже, что сам он уже преставился и оказался в аду. А не упал обессилевший злодей лишь потому, что невдалеке замаячила худая, даже тщедушная фигура в серой рясе, которая как бы поманила и повела его. Затем серорясый исчез, а бежавший с плахи преступник наткнулся на одного из своих сотоварищей. Верный человек провел князя Ишимского узкими улочками к возку, каковой и вывез осужденного вон из города в бочке из-под пива.