Обрученная с мечтой - Тереза Скотт

Они поцеловались, сначала осторожно, нежно, прикасаясь друг к другу, дотрагиваясь, лаская. Легкие поцелуи Бренда растопили лед в сердце Уинсом, ужасный многолетний холод, терзающий ее сердце от сознания того, что она никогда не будет любимой ни отцом, ни Храброй Душой, человеком, которого она выбрала бы себе в мужья.

Бренд ласково погладил спину жены, немного приподнял платье. Уинсом обняла мужа за шею, прижалась изо всех сил, запуталась пальцами в волосах и услыхала, как он тихо застонал. Ее сердце забилось сильнее.

Голова Бренда кружилась от мучительного желания. Он хотел эту женщину, хотел страстно. – Он отказался от тебя из-за твоей ноги? Должно быть, в голосе Бренда звучало столько недоверия, что Уинсом резко вскинула голову.

– Не смейся надо мной.

– Я и не думаю смеяться, – поспешил ответить Бренд, заметив, как задрожали губы жены. – Я не хотел тебя обидеть, – шепнул он и осторожно потянулся, чтобы обнять ее. Прижав Уинсом к груди, он зарылся лицом в густые темные волосы. – Я страстно люблю тебя и никогда бы не посмел причинить тебе боль.

И, немного отстранившись, добавил:

– И в жизни не подумал бы отвергнуть такую женщину из-за какого-то шрама на ноге.

Он нежно коснулся бедра в том месте, где только что были пальцы Уинсом. Ее глаза наполнились слезами. Уинсом пыталась сказать что-то, но в горле стоял комок. Она ощущала силу любви мужа, целительной, могущественной любви, и ей было больно сознавать, что это чувство может оказаться простой жалостью.

– Он был глупцом, если отверг тебя из-за таких пустяков, – свирепо воскликнул Бренд. – Неужели не видел, как ты прекрасна, как добра, сколько в тебе ума и теплоты?

– Nej, – выдохнула Уинсом, – значит, не видел. Бренд стиснул ее в объятиях, так что стало трудно дышать, но Уинсом не отстранилась: ей очень нужны были его сила, нежность и защита. И только когда она поняла, что сейчас лишится сознания, она немного отодвинулась. Бренд ослабил хватку.

– Что-нибудь еще? – пробормотал он, хотя боялся услышать ответ.

– Я не могла довериться тебе, потому что… потому что… отец…

– Ja?

– Ни один мужчина не любил меня, – всхлипнула Уинсом. – Даже отец… он тоже не желал…

Бренд сжал ее плечи.

– Мой отец… не хотел даже видеть дочь-калеку. Теперь она рыдала громко, не скрываясь, и Бренд обнял ее и позволил выплакаться. Детские обиды, воспоминания о том, как отец отворачивается от нее, как оставил на обрыве, на верную смерть пренебрежительные слова, которые он бросал, прогоняя ее прочь, – все вернулось теперь, и Уинсом сама поразилась силе своей скорби и тому, что сумела вынести такой тяжкий груз. Неудивительно, что она всю жизнь считала, будто не нужна никому на свете.

– Уинсом, – прошептал Бренд, – я люблю тебя. И больше ничего сказать не могу.

Он снова и снова повторял эти волшебные слова.

– И я тебя, – выдохнула Уинсом, впервые позволив любви прокрасться в сердце. Крохотный мерцающий огонек начал сокрушать ледяные стены, так долго холодившие душу Уинсом.

«Не сразу, – подумала она. – Я не могу сразу отдаться на волю любви – слишком боюсь доверять ему… но это только начало, и какое прекрасное начало!»

Бренд долго не выпускал ее из объятий. Наконец слезы Уинсом высохли, она медленно подняла голову и, улыбнувшись, прижалась к нему.

– Мне это тоже нелегко, – прошептал наконец Бренд. – Я не привык верить женщинам.

Он понял, что если Уинсом была глубоко ранена презрением отца и равнодушием Храброй Души, то же можно было сказать и о нем. Возлюбленная не изменила ему, но Бренд не мог думать без содрогания о матери. Может, поэтому он с самого начала так настороженно относился к Уинсом. Позже надо все хорошенько обдумать.

Но вслух Бренд сказал:

– Мне стало очень больно, когда ты сказала, что я над тобой издеваюсь.

Уинсом, выжидая, наблюдала за ним сверкающими глазами.

– Мне непереносима сама мысль о том, что ребенок может стать предметом насмешек. Всю жизнь меня презирали, потому что я был сыном рабыни, усыновленным отцом только в шесть лет.

Руки Бренда сжались в кулаки.

– И даже потом сплетники частенько шептались за моей спиной. Только когда я стал жить в доме дяди, вместе с Грольфом и Эйриком, начал обучаться воинскому искусству у знаменитого Карла Окровавленная Секира, узнал, как лучше защитить себя – мечом и топором, все слухи прекратились. Уинсом с силой сжала руку мужа.

– Но боль осталась, – продолжал Бренд. – Именно по этой причине я так и не смог окончательно возненавидеть мать. Ей тоже приходилось выносить жестокие слова и издевательства, прежде чем она умудрилась хитростью и интригами завладеть Бьорном Эглисоном. Думаю, что бессердечие окружающих подтолкнуло ее к кровавым замыслам, и жажда мести овладела ею. Именно поэтому она и убила первую жену отца и его сына.

Уинсом ахнула.

– Это правда, – печально кивнул Бренд. – Ужасная правда. Сайнид не давала покоя мысль о том, что она на всю жизнь останется рабыней. Видишь ли, моя мать принадлежала к ирландской знати. Я знаю это. Может, Сайнид казалось, что замужество с отцом вновь вернет ей честь и достоинство.

И, заметив вопрошающий взгляд Уинсом, добавил:

– Она сама говорила, что происходит из знатного рода, хотя призналась в этом мимоходом, когда нашла меня плачущим из-за оскорблений, которыми меня осыпали другие мальчишки. «Распрямись. Утри слезы, – строго велела она и дала мне подзатыльник. – Сыну и наследнику Бьорна Эглисона не пристало хныкать, как девчонке! В твоих жилах течет кровь ирландских принцев-воинов. Твой дед был дворянином». И она гордо удалилась, оставив меня недоуменно глядеть ей вслед.

Бренд грустно вздохнул.

– Она никогда больше не говорила об этом. Увы, матери уже нет в живых, и я так никогда и не узнаю правды.

Уинсом поцеловала мужа. Бренд, выйдя из глубокой задумчивости, тревожно вскинулся, но, тут же улыбнувшись, прижал к себе жену. Достаточно и того, что Уинсом по-настоящему принадлежит ему и они любят друг друга. Он начал осыпать ее поцелуями, и вскоре оба оказались обнаженными на постели.

Уинсом откинулась, позволяя страстным ласкам унести ее в мир счастья, зная, что любовь Бренда исцеляет ее и придает силы.

Бренд приподнял ее, и их тела слились.

– Теперь мы одно целое, – прошептал он. – Как я и говорил тебе, мы едины в нашей любви. Я ясно понимаю это. И никогда не позволю тебе покинуть меня, Уинсом.

Она льнула к мужу, ощущая его мощь, и оба крепко прижимались друг к другу.

– Я люблю тебя, – шепнул он, и в шатре наступило молчание, прерываемое лишь вздохами влюбленных, искавших наслаждения.

– Ах, Уинсом, мой Восторг, – простонал Бренд. – Мы должны еще как-нибудь заняться этим.